— Ты по-прежнему в Неопалимовском живешь? — и в ответ на подтверждающее Олегово хмыканье: — Так вот, я через пятнадцать минут буду у автобусной остановки. Той, что между Плющихой и Садовым.
— Договорились. Буду ровно через пятнадцать минут.
Олег натянул джинсы, надел кроссовки, влез в джемпер и уже на ходу напялил куртку.
У самой двери его прихватила мать:
— Куда это ты в такую пору, сын?
— Приятелю одному плохо, мама. Сердце.
— А ты что — доктор?
— В какой-то степени! — рявкнул Олег и выскочил на лестничную площадку. Не стал вызывать лифт, помчался вниз по лестнице — так быстрее. Выскочил из подъезда, слегка остолбенел от ночной переулочной московской тишины и понял, что торопиться не надо.
Он шел по переулку. Еле слышно шумели на осторожном ветерке полысевшие тополя, чуть потрескивая, шумела под ногами сухая листва.
Вот и остановка. Он уселся на скамейку в стеклянном закутке, стал ждать. Из-под не доходящего до земли стекла поддувало. И скучно было в закутке. Решил погулять. Он прогуливался по тротуару и слушал редкие звуки автомобильных моторов. Чаще — на Садовом, реже — на Плющихе. Все заглушили дьявольским ревом рокеры, промчавшиеся по Плющихе в Лужники. Опять тишина. И наконец, вывернулся с Плющихи в переулок «жигуленок», который приближался, слепя включенными фарами и тормозя. Олег поднял руку.
«Жигуленок» остановился рядом с ним. Ослепленный фарами, он не видел, кто за рулем, но ведь некому здесь останавливаться, кроме Зои. Он шагнул на проезжую часть и протянул руку, чтобы открыть переднюю дверцу.
Он не почувствовал удара, не успел почувствовать, просто то, что он видел, закрылось сиреневой пеленой, и ему стало все безразлично.
Через неопределенное время он на мгновенье прорвался сквозь сиреневую пелену и понял, что его куда-то везут. Но за пеленой было лучше, и он опять ушел за нее.
Олег пришел в себя, когда его волокли по страшной лестнице без перил. Его руки были крепко схвачены сзади чем-то жестким и холодным. Волокли его двое, волокли неаккуратно, рывками, которые больно отзывались в затылке. Дотащили до второго этажа и хотели привалить к стенке у рваной нежилой двери, но он замычал, и тогда его поставили на ноги.
Ушла пелена, все прояснилось, будто киномеханик поправил фокус. Где-то вверху, этажа через два, желто светила забытая лампочка, давая возможность кое-как рассмотреть место действия. Лестничная площадка дома, поставленного на капитальный ремонт, к которому еще не приступали. Двое плохо различимых граждан на площадке. Один возился у двери с ключом открывал, другой, прислонившись к стене, посматривал на Олега.
— Входи, — сказал Олегу тот, что возился с ключом, он наконец открыл ее.
Олег вошел во тьму. Сзади щелкнули выключателем.
Вероятно, здесь когда-то была однокомнатная квартира, остатки перегородок наталкивали на эту мысль. Теперь же Олег находился в помещении, которое и комнатой назвать нельзя: справа — руины кухни, слева — неэстетично открытый взорам сортир, два наглухо заколоченных досками окна. Правда, мебель весьма сносная: широкая тахта, большой круглый стол с придвинутыми к нему четырьмя стульями, два кресла по углам, сервант с посудой.
— Садись, Олег, — указал на стул тот, кто открывал дверь. Сам он устроился в кресле.
Олег присел на край тахты и, разглядев говорившего, начал беседу:
— Мне говорили, что ты, Альберт, в бомбардиры подался, а ты, оказывается, вертухаем шестеришь.
— Не цепляй меня, Олег, а? — попросил Альберт.
— Руки мне освободи, вертухай.
— В наручниках посидишь.
— Чего боишься-то? Ты же боксер, чемпион, меня одним ударом уложить можешь.
— Что я, тебя не знаю? Мало ли чего сотворишь: ты же припадочный.
— Зачем я здесь?
— Не знаю, Олег. Мне сказали, чтобы я тебя сюда доставил, и я доставил. — Альберт посмотрел на свои наручные часы и приказал второму: Иди встречать.
Второй — помоложе Альберта, лет сорока — послушно удалился.
— Этот-то откуда? Я его вроде не знаю, — спросил, Олег.
— Тебе не все равно? — справедливо заметил Альберт.
— Интересно, — признался Олег.
— А мне интересно другое, — сказал Альберт. — Зачем ты в эти дела лезешь, Олег?
— В какие дела?
— В коммерческие. Тебе там делать нечего. Ты же лох натуральный.
— А ты?
— И я — лох. Только я понимаю, что я — лох, а ты — нет. Вот тебе рога и ломают.
— Кто мне рога собирается ломать?
— Сейчас узнаешь.
И точно: почти сразу же в помещении появились элегантный Гоша и прекрасная Зоя. Альберт почтительно встал и доложил:
— Доставили, Георгий Станиславович!
— Ишь ты! — встрял Олег. — Он же у тебя лет тридцать назад на Гошку откликался!
— Времена меняются, — за Альберта ответил Гоша. — Здравствуй, Алик.
— Не желаю я с тобой здороваться, — признался Олег.
— Дело твое, — миролюбиво заметил Гоша, прошел за дверь, затащил в комнату громадную сумку и, заметив, что Зоя стоит, предложил ей: — Садись, Зоенька, в ногах правды нет.
Зоя села, а Гоша, раскрыв сумку, стал извлекать из нее и расставлять на столе многочисленные бутылки и закусь, упакованную в картонные коробочки. Занимаясь делом, он приговаривал:
