Нет... Это не та ель, не та река... Там не должно быть вон той дальней сопки... Не повезло... Ты вышел не в ту точку... Нет сил, нет продуктов... Теперь ты замерзнешь, если не случится худшего. У тебя всего один выход...
Кононов подполз к дереву, привалился к стволу. Вдоль всего склона росли хилые деревья. От соседства с незамерзающим океаном на ветвях лежал толстый слой инея. От тяжести инея ветви и сами деревья склонились вдоль склона. Будто кто их причесал гребнем в одну сторону. Речушка пробором делила заросли надвое. «Ну что ж, все верно, — подумал Кононов, трогая пальцами кольцо взрывателя. — Он свое дело сделал. Осталось вытянуть это кольцо».
Старшина попытался лечь поудобнее, повернулся, потерял сознание. Во сне ли, наяву ли видел все, что с ним случилось потом. Белые маскхалаты, люди, голос: «Ты не дури, парень, свои». Провал... Спирт жег горло, перехватывал дыхание. Тело терли вроде бы теркой... Потом уже увидел лицо полковника Денисова, женские лица... Снова темнота, снова пустота...
«...Он вышел на двадцать километров ближе к фронту, в стороне от того района, который мы с ним наметили для встречи. Его обнаружили полковые разведчики. Он лежал без сознания. С большим трудом расцепили его пальцы, вытащили гранату. Они же доставили его в госпиталь. Две недели он полз. Уму непостижимо, как выдержал...
Да-а-а. Мы не думали, что он жив. Посмертно представили к награждению орденом Красного Знамени. Поторопились матери похоронку отправить... Война... Так-то оно было...»
«...Многое выпало нашему брату. Тяжелая работа. Сколько отличных ребят не вернулось... Кононов молодцом оказался. Учился много, способным оказался, потому и отдача от него большая получилась. Но ведь он рано начал. Прошел школу Ивана Захаровича Семушкина... Знал я этого человека... Еще с Испании... Это он заложил в Кононова добрый фундамент... Я гордился своим учеником...»
Кононов открыл глаза, увидел белый потолок. Повернул голову — ряды коек. Лицо на соседней койке в бинтах. Глаза и усы.
— Очухался? — спросили усы.
Кононов хотел приподняться, но сосед остановил его.
— Ты лучше не рыпайся, — сказал сосед, — швы порвешь.
— Где я?
Он уже понял, где он, но так хотелось услышать подтверждение.
Лицо с усами засмеялось.
— В госпитале, конечно. С прибытием тебя, браток. С того света.
К койке подошла сестра.
— Говорит? — спросила у соседа.
Сосед кивнул.
— Как себя чувствуете, больной? — склонилась над Кононовым.
— Вроде жив.
Жив!
Это слово улетало, возвращалось, ликовало, наполняло все его существо неизведанной доселе силой.
Жив!
Раньше он никогда не задумывался, что же это такое его, Кононова, жизнь. Вспомнился колодец в поселке, качалка-насос. Он стоит у колодца, то поднимая, то опуская ручку насоса. Льется вода. А он стоит и качает. Много воды в колодце, вся не выльется. И вот... Чуть было не хватило... Оставалась капля, другая...
Время шло. Кононов выздоравливал, ходил уже и все не мог надышаться воздухом. Ел хлеб, пил воду, чувствовал вкус хлеба, воды, испытывая при этом неимоверное блаженство. Смотрел на солнце и будто бы прикасался к чему-то теплому каждой клеточкой кожи. Казалось, что где-то внутри он оттаивает. Радовался каждому воробью, готов был разговаривать с ними. Подставлял снежинкам лицо, ощущал их легкое прикосновение. Появлялась уверенность, что жить он будет долго-долго.
