– Да какая к чертям собачьим рояль это, да ещё норка?! Ты погляди, дурья голова: лезет она вся и руки марает! Да на нашей улице столько этих роялей беспризорных мяукает! Даром никто не берет! А ты, поди, и по червонцу отдала за каждую…
– По семьдесят…
Тут мужику и вовсе конец пришёл, аж дурно ему стало да плохо. Пошатнулся он, схватился за левый бок, глаза зашлись. Так и упал еле дыханный на лавку. Ляг и трясётся, ровно паралитик.
Только это и спасло бабу. А то б худо пришлось. С гнева чего нельзя натворить? А Лукьян такой скупердяйный мужик да такой бережливый – копейки от себя не упустит.
…Вызвали доктора. Дал он ему чтой-то в нюх, ожил вроде Лукьян. Только глаза бешеные вращает, вот-вот из глазниц-то повыскочат. А сердце будто кто схватил да и жмет его, сок выжимает, аж тянет всё нутро в разные стороны от боли.
Антонина ревёт, думает: всё! Отходит старик! Настоев трав взяла у бабок – поит. И мёдом потчует, прополис ему даёт, лекарствами отхаживает. Насилу к вечеру очухался.
– Ты бы хоть съел, – говорит она, – чего-нибудь. А то ненароком оставишь одну.
Да так и брызжет слезьми, так и брызжет.
Ага…
Поднялся он, Лукьян, стал быть, как сама смерть, и идёт прямой, высокий, волосы всклокочены, и открытыми глазами вроде и не видит ничего. Сел за стол и сидит, ровно каменный.
А у Антонины и лицо от слёз сморщилось, вроде как покоробилось всё, дряблое стало да старое, а глаза краснущие и слезами блестят. Так уж ревёт баба, что и волосы на висках промокли. Откуда и вода берётся.
…И додумала она для облегчения мужниного – понеслась в магазин да на эти на остатки денежные, проклятые, и купила водки. Может, думает, хоть от неё отойдет.
Прибежала да и глаголет заплаканным голосом:
– Давай, Лукьянушко, по маленькой с горя!
Лукьян – ей:
– Дура!
– Дура я, дура! – соглашается Антонина.
– Стерва!
– Да, да…
– Дурёха старая!
– Дурёха…
– Безмозглая баба!
– Безмозглая, Лукьянушко, безмозглая. Уж такая безмозглая, что уж сама себя изругала всю. Ты уж прости, Христа ради! По-бабьи недопоняла что к чему…
…Силком влила ему сто грамм. Да и вправду полегчало. Сидел он, сидел да как взорёт опять-таки дико:
– Ты б мне этого подлеца! Я бы ему бороду повыдергал! Ух! Я бы ему устроил сукину сыну! – И так мечтает, душу отводит. Я бы, говорит, ему то сделал, да я бы ему другое сделал. Страшные такие муки придумывает. Может, этот проходимец послухал бы его да и побелел весь, а может, совсем бы скончался – так уж он страшно говорил!
А Антонина слушает да молчит. Не дай бог, думает, на меня переключится. Куда бы, думает, разговор бы его направить? Да под мыслями под этими и встряла в его слова:
– Наташка-то писала, все экзамены на четверки сдала.
А он и переключись на Наташку. Да так ругается, что скулы сводит, щёки трясутся, ровно из студня сделаны.
– Сорока, – кричит, – пустая! Умотнула куда-то! То ей подай, это… Черта ей лысого! Сапоги ей, видите ль, надо! Вертихвостка! У-у! Бабье! – ревёт. – Управы на вас нет! Ну да пусть токо припожалует, божий выродок! Уж я ей устрою сапоги! И рояль вместе с ними! Я ей устрою институт! Я ей покажу, где чему учиться надо!
– Да уж зря ты так убиваешься, – успокаивает его Антонина. – Сам же говорил, пусть уму-разуму, образования набирается. Мы не могли, так хоть пусть она за нас…
– Какого разума?! – громыхает Лукьян. – Какого ума?! Образование! Дура была – такой и останется! Спе-ци-яльность ей понадобилась! Специяльность нашла – библиотекарь! Вон Зинка, подруга её, ещё хужее Наташки, без всяких спе-ци-яльностей в столовую устроилась и живет себе припеваючи. Ряшку наела, скоро в дверь не пролезет, свинья поганая!
– Ну и озлился ты на всех, – перебивает его Антонина. – Ну и осерчал. Что попало плетёшь.
– Осерчаешь тут! Озлишься! Воротник ей, видите ли, надоть! Сапоги ей надоть! А сама какого хрена на библиотекаря-то пошла? Не министр, – потряс он кулаком, – могла бы и без воротников обойтися! Антилигенция, видишь ли, будет! Она в платочек сморкаться будет! Через нижнюю губу она, видишь ли, плевать не будет! Книжечки будет почитывать! В теятер бегать! У-у-у! – взвыл он так, что Антонина подумала: совсем с нормального умственного состояния стронулся.
– Зато хошь культурная будет. И пусть в тряпку сморкается, раз уж сподручней ей так, и пусть не плюется, ежели так нравится.
– Культурная! – ревет ураганом Лукьян. – Культуру в рот не положишь. А ей, видите ли, то надоть, да, видите ли, это надоть! Скольки я буду на шее её на своей сдерживать? Скольки? Пусть и ест там свою культуру! Книжки пусть глодает! Подавляется! И на шею пусть эту культуру одевает! И на ноги! Пусть с Пушкина сапоги требует! Вот ей! Кукиш! Вот! Вот! Вот! На! Выкуси! – Да как грохнет кулаком по столу. Упал на стол и воет чего-то. Слюни изо рта тянутся желтые, свисают…
Насилу, с соседями соединившись, успокоили.
Так и слег. И заболел. В больницу аж положили нервы лечить. Во как мужик копейку ценил!.. Да…
Примечание:
Стиль блю и рояль пастель ‒ наименование окрасок цветных клеточных норок.
Рассказ тринадцатый
Там русский дух… там Русью пахнет!
