Поэт полностью

Мне хотелось поблагодарить за хорошую работу и за помощь очень многих людей.

Огромная благодарность — моему редактору, Майклу Питчу, за многотрудную и, как всегда, кропотливую работу над рукописью, а также и его коллегам в Литле и Брауне.

Особый привет посылаю своему другу Тому Рашу за усилия в поддержку этой книги и Бетти Пауэр, вынесшей на своих плечах неподъемный груз набора текста.

Также благодарю моих агентов, Филиппа Шпитцера и Джоэла Готлера, находившихся в нужном месте и в нужное время при рождении идеи. Еще раз спасибо.

Моей жене, Линде, а также остальным членам семьи, оказавшим неоценимую помощь при чтении самых первых черновиков и показавшим много раз, где именно я не прав.

Я в огромном долгу перед братом моего отца, Доналдом Коннелли, за рассказы о воспитании близнецов.

Благодарю Мишел Брустин и Дэвида Персли за истинно творческие советы. Спасибо прекрасным писателям из Чикаго Биллу Райну и Ричарду Уиттингхэму за их исследования, а также Рику и Ким Гарза.

И наконец, я должен поблагодарить многочисленных продавцов книг, знакомство с которыми произошло за последние несколько лет: тех, кто, собственно, и доносит мои книги до читателей.

Посвящается Филиппу Шпитцеру и Джоэлу Готлеру — прекрасным советчикам и моим ближайшим друзьям.

Смерть — моя жизнь. Это занятие и заработок. Моя профессиональная репутация. Я общался со смертью почтительно и аккуратно. Как приличествует владельцу похоронного бюро, всегда мрачному и исполненному сочувствия.

Так бывает, если человек, испытавший утрату, стоит рядом. Когда ты один, действуешь иначе, со сноровкой ремесленника. Всегда думал, что секрет общения со смертью — держать ее на расстоянии вытянутой руки. Таковы правила. Не давай смерти дышать тебе в лицо.

Но правила не защитили меня. Пришли два детектива, сказали про Шона, и вдруг навалилось немое, холодное оцепенение. Перемещаясь в пространстве, словно под водой, я пытался рассмотреть окружающее сквозь мутное стекло автомобиля.

В зеркале я видел отражение собственных глаз. Оно появлялось там каждый раз, когда позади машины на дорогу падал свет уличных фонарей. Знакомый взгляд. Один из тысяч тех, что я наблюдал годами у только что осиротевших людей.

Из двух детективов я был знаком с одним — Гарольдом Векслером. Впервые мы встретились несколько месяцев назад, когда я вместе с Шоном зашел выпить в «Лишнюю кружку». Когда-то Шон и Векслер вместе служили в городском авиапатруле полицейского департамента Денвера.

Помню, Шон называл его Вексом. Полицейские всегда придумывают друг другу клички. Векслер — это Векс, а Шон почему-то стал Маком. Попадаются клички совершенно нелестные, но копы вроде не против.

Я знал одного парня в Колорадо-Спрингс по имени Ското, которого остальные запросто называли Скрото. Некоторые впадали в особый цинизм, применяя полное латинское наименование мошонки — «скротум». Шутка, позволительная в окружении друзей, однако чреватая расправой в любой другой ситуации.

Векслер походил на небольшого быка, могучего и низкорослого. С годами от сигарет и виски голос его сильно огрубел. А лошадиное лицо с выступавшими скулами и резко очерченным носом было вечно красным.

В тот раз он потягивал «Джим Бим» со льдом.

Меня всегда интересовало, что именно пьют полицейские. Выбор алкоголя способен многое сказать. Если человек любит виски, уверен, ему часто доводилось видеть такое, что обычному гражданину и не снилось.

Шон в тот вечер пил пиво, светлое. Неудивительно, ведь он был довольно молодым, хотя, несмотря на годы, командовал подразделением. Векслер выглядел старше минимум лет на десять. Наверное, со временем Шон мог пройти его путь, стал бы похож на Векслера и научился пить виски. Теперь этого не узнать.

Кажется, всю дорогу из Денвера я размышлял о том вечере в «Лишней кружке». Не то чтобы особенный выдался вечер. Мы с братом просто пили на пару, обосновавшись в баре для полицейских. Хотя после того вечера между нами не было ничего хорошего. До Терезы Лофтон.

Воспоминание вновь перенесло меня «под воду». Разум отказывался верить, и подступили горькие слезы.

Могло показаться, что это первая настоящая драма за тридцать четыре года моей жизни. Однако была и смерть сестры. Сара... По молодости я толком не смог осознать потерю. Я не чувствовал боли в момент ее трагического ухода.

Теперь горе воспринималось гораздо острее: ужас в том, что я даже не имел понятия, как близко от своего финала находился Шон. Он будто продолжал оставаться светлым пивом, когда все наши друзья уже стали виски со льдом.

Разумеется, я представлял, насколько жалким выглядело мое запоздалое чувство. Правда состояла вот в чем: мы с Шоном давно не нуждались друг в друге, наши пути разошлись. Об этом я вспоминал всякий раз, когда тоска подступала к горлу.