Поэтика Достоевского полностью

Слово, живое слово, неразрывно связанное с диалогическим общением, по природе своей хочет быть услышанным и отвеченным. По своей диалогической природе оно предполагает и последнюю диалогическую инстанцию. Получить слово, быть услышанным. Недопустимость заочного решения. Мое слово остается в продолжающемся диалоге, где оно будет услышано, отвечено и переосмыслено.

В мире Достоевского, строго говоря, нет смертей как объектно-органического факта, в котором ответственно активное сознание человека не участвует, – в мире Достоевского есть только убийства, самоубийства и безумия, то есть только смерти-поступки, ответственно сознательные. Особое место занимают смерти-уходы праведников (Макар, Зосима, его брат-юноша, таинственный посетитель). За смерть сознания (органическая смерть, то есть смерть тела, Достоевского не интересует) человек отвечает сам (или другой человек – убийца, в том числе казнящий). Органически умирают лишь объектные персонажи, в большом диалоге не участвующие (служащие лишь материалом или парадигмой для диалога). Смерти как органического процесса, совершающегося с человеком без участия его ответственного сознания, Достоевский не знает. Личность не умирает. Смерть есть уход. Человек сам уходит. Только такая смерть-уход может стать предметом (фактом) существенного художественного видения в мире Достоевского. Человек ушел, сказав свое слово, но самое слово остается в незавершимом диалоге.

К Аскольдову: личность не объект, а другой субъект. Изображение личности требует прежде всего радикального изменения позиции изображающего автора – обращенности к ты. Не подметить новые объектные черты, а изменить самый художественный подход к изображаемому человеку, изменить систему координат.

Дополнить проблему авторской позиции в гомофоническом и полифоническом романе. Дать определение монологизма и диалогичности в конце второй главы. Образ личности (то есть не объектный образ, а слово). Открытие (художественное) Достоевского. В этой же главе изображение смертей у Толстого и Достоевского. Здесь же внутренняя незавершимость героя. В начале главы при перехода от Гоголя к Достоевскому показать необходимость появления героя-идеолога, занимающего последнюю позицию в мире, тип принимающего последнее решение (Иван в характеристике Зосимы). Герой случайного семейства определяется не социально устойчивым бытием, а берет последнее решение на себя самого. Подробно об этом в третьей главе.

Во второй главе о замысле «объективного романа» (то есть романа без авторской точки зрения) у Чернышевского (по В. В. Виноградову). Отличие от этого замысла подлинно полифонического замысла Достоевского. У Чернышевского в его замысле отсутствует диалогизм (соответствующий контрапункту) полифонического романа.

Основной труд о Достоевском М. Бахтина существует в двух редакциях. Первая создавалась в середине 20-х годов и была опубликована в 1929 году под названием «Проблемы творчества Достоевского» (Л.: Прибой). В начале 60-х годов у Бахтина появилась возможность переиздать книгу (об обстоятельствах этого см. в нашей статье «Жизнь и философская идея Михаила Бахтина»). Переработанный вариант ее вышел с заголовком «Проблемы поэтики Достоевского» (М., 1963), который без изменений был выпущен в свет еще раз (М., 1972).

Для того чтобы в общих чертах можно было оценить разницу между двумя редакциями книги (о чем будет говориться ниже), достаточно сравнить их оглавления (см. с. 499–500).

Первая редакция бахтинской книги стала объектом нападок марксистской критики; подход Бахтина был заклеймен именем «многоголосый идеализм» (обзор соответствующей литературы см. в книге: Осовский О. Е. Человек. Слово. Роман. Саранск, 1993. С. 56–62). Особняком среди рецензий отечественных авторов стоял отзыв А. В. Луначарского (О «многоголосности» Достоевского. По поводу книги М. М. Бахтина// Новый мир. 1929. № 10. С. 195–209) – в целом положительный, хотя автор его и спорил с Бахтиным по отдельным моментам концепции. Показательным было молчание как формалистов, так и друзей Бахтина (П. Медведева, В. Волошинова, Л. Пумпянского), свидетельствовавшее, быть может, о резкой специфичности бахтинских идей, затрудняющей их оценку. Стоит заметить, что и в советском академическом литературоведении 50–70-х годов (Г. Фридлендер, А. Чичерин и др.) бахтинская концепция полифонического романа Достоевского встречала по преимуществу отрицательное отношение.