Считать ли введение «карнавальных» представлений в старый текст книги о Достоевском удачей Бахтина, обогащающей прежнюю концепцию? Органично ли вписывалась заново разработанная четвертая глава в композицию бахтинского труда? На наш взгляд, в редакции 1963 года присутствуют не одна, а две модели диалога: «высокий» диалог учения Бахтина о бытии 20-х годов и «карнавализованный» диалог – «вольный», «фамильярный» контакт «всего со всем» площадных празднеств, открытый и исследованный Бахтиным уже в 30-е годы. Здесь две принципиально разных этики, два разных «духа», два где-то противоположных образа «событийного бытия». Если в 20-е годы философской заботой Бахтина была свобода «чужого Я», то в 30-е – эпоху утверждения монолитной советской государственности – Бахтин очень опосредованно, в форме культурологического исследования (скорее всего, без сознательного на то умысла), показал ночную, подспудную сторону сталинского тоталитаризма (блестяще об этом написано в статье Б. Гройса «Ницшеанские темы и мотивы в русской культуре 30-х годов». – См.: Бахтинский сборник. Вып. П. М., 1991. С. 104–126).
«Карнавализованный» диалог – в каком-то смысле антипод диалога «высокого». Если в «высоком» диалоге раскрывается высшее начало человека – его «дух», а в терминах Бахтина – его «правда» о мире, «последняя смысловая позиция», «идея», то атмосфера «карнавала», напротив, раскрепощает человеческие страсти и вожделения, «дионисический», бессознательный аспект души. Не трезвый разум, но слепая, хаотическая воля бушует в стихии безумия, истерики и припадков, – именно на подобных сценах романов Достоевского делает акцент Бахтин во втором издании своей книги. И хотя бахтинский анализ и здесь вполне адекватен, – он направлен на то, что раньше было принято называть «достоевщиной», – два диалогических принципа в издании 1963 года не приходят, на наш взгляд, к единому знаменателю. Это не уменьшает значения Д: по нашему мнению, второе издание книги представляет для читателя и исследователя больший интерес по сравнению с редакцией 1929 года. Именно по Д можно судить об эволюции и внутренних противоречиях философской «идеи» самого Бахтина.
Прочие расхождения двух редакций имеют второстепенное значение. Надо здесь указать на то, что «социологичность» языка второй редакции в сравнении с первой не столь акцентирована; также особо следует подчеркнуть, что именно в «Проблемах поэтики Достоевского» дополнительно разработана проблема авторской позиции в полифоническом романе; приходит к полному самосознанию бахтинская «металингвистика» как дисциплина, предмет которой – «диалогические отношения». Именно, благодаря труду о Достоевском – книге со своей интереснейшей судьбой – Бахтин вправе называться «русским диалогистом», создателем собственного варианта диалогической онтологии, и занимать достойное место в данном влиятельном европейском философском направлении.
1 По такому принципу в значительной степени построен анализ в книге А. Л. Волынского «Ф. М. Достоевский» (СПб., 1909).
2 Бахтин, видимо, в основном имеет в виду здесь концепции творчества Достоевского, развитые русскими религиозными философами (обзор их см. в нашей вступительной статье к данному тому)
3 Представление о романе Достоевского как «событии» в творчестве Бахтина начала 20-х годов предваряется концепцией «эстетического объекта» как «события» взаимоотношения автора и героя (АГ, СМФ). В конечном же счете оно восходит к бахтинскойонтологии – теории «бытия-события», разработанной в ФП.
4 В связи с категорией «слово» см. прим. 39 СМФ (I том данного издания).
5 Постановка Бахтиным проблемы поэтики Достоевского изначально происходит, как видно из данного места, в русле проблематики АГ – в терминах «взаимоотношений» автора и героя. Категория «другости», «вненаходимости», «избытка видения» и «завершения» в бахтинской эстетике «диалога» философски «снимаются»: роман Достоевского – не только особая эстетическая форма, но и событие этического порядка.
6 До Бахтина «субъективность» героев Достоевского была глубоко осмыслена Н. Бердяевым, острее других мыслителей ощущавшим ущербность «объективирующего» подхода к человеку. Бердяев подметил, что у Достоевского «нет объективного изображения человеческой и природной жизни»
