41 Употребление Бахтиным понятия «идеализм» нуждается в уточнении. В контексте советской философии «идеализм» – единственная антитеза «материализму», утверждающая «первичность» сознания перед материей. С другой стороны, в русской религиозной философии понятие «идеализм» иногда используется как обозначение для учения Платона об идеях (ср.: П. Флоренский. Общечеловеческие корни идеализма; его же. Смысл идеализма). Словоупотребление Бахтина здесь – нередкая у него мимикрия под советский официоз; впрочем, «сообразуясь» своему времени, мыслитель при этом не кривит душой. В чем же тут дело? Бахтин здесь говорит о подмене в идеализме «бытия» – «сознанием»; вульгарный советский марксист вполне мог опознать своего единомышленника в авторе этого тезиса. С «идеализмом» Бахтин связывает имена Канта, Фихте, Гегеля и фактически весь следующий за ними «гносеологический» XIX век – совпадая в этом, заметим, с советским марксизмом. И отрицается им в «идеализме» одно, в сущности, устремление к «единой истине», коей владеет единое сознание. Пафос Бахтина здесь – отнюдь не «материализм» (материалистические «объективизм» и «вещизм» ему враждебны не менее «монологизма»), но «плюрализм», «событийность», «персонализм» и в конечном счете – диалогизм. В данном месте Д Бахтин ставит вопрос о философской истине и решает его в духе концепции «участного мышления», развитой в ФП. Бахтин – философский враг тех, с кем враждует и марксизм, – но на иных основаниях. Отрицание в Д «идеализма» продолжает борьбу Бахтина с «теоретизмом» в ФП, столь напоминающую восстание Л. Шестова против засилья «общих истин» во имя воли конкретной личности. Бахтин ратует за приоритет «бытия» перед теоретическим мышлением; однако его «бытие» – эстетические «поступок» и «диалог» – на самом деле ничуть не похоже на «объективное бытие» марксизма. Отношение советской критики к книге Бахтина, несмотря на положительную рецензию на нее Луначарского, было подозрительным: обличение Бахтиным «идеализма» не помешало одному из советских литераторов назвать концепцию книги «многоголосым идеализмом» (обзор критических отзывов на книгу Бахтина см. в книге: Осовский О. Е. Человек. Слово. Роман. Саранск, 1993. С. 56–62).
42 В русской философской эстетике рубежа XIX–XX вв. «идея» – едва ли не самая влиятельная категория. Мы имеем в виду тот поворот к Платону, который был осуществлен В. Соловьёвым; в связи именно с этим поворотом стали говорить, что великие художники призваны к созерцанию и изображению «мира идей», «высшей реальности». Представление о художнике-тайнозрителе, художнике-теурге особого напряжения достигло у мыслителей символистской ориентации. И если, скажем, у Вяч. Иванова платоническая концепция искусства отвлеченно-декларативна (см:, напр., статью «Границы искусства» в сб. «Борозды и межи»), то в сочинениях П. Флоренского налицо платонизм весьма конкретный – своеобразный гётеанизм: когда Флоренский пишет, что в великих художественных произведениях «просвечивает мир идей или универсалий», то он разумеет, что между «образом» и «первообразом» никакого онтологического зазора нет («Вечное и вселенское стоит перед созерцающим художественные образы, хотя они более конкретны и индивидуальны, чем сама конкретность и сама индивидуальность чувственных предвидений». – Священник Павел Флоренский. Смысл идеализма. Сергиев Посад, 1914. С. 39). Творчество Достоевского стало едва ли не самым благоприятным материалом для приложения принципов платонизирующей эстетики. Слово «идея» сопутствует практически всем подобным концепциям, – у Бахтина с его представлением о Достоевском как о «великом художнике идеи» имеется ряд предшественников (сам он называет одного – третьестепенного мыслителя Энгельгардта). На этом фоне концепция Бахтина вырисовывается особенно рельефно.
