Дашка открыла окно, поглубже вдохнула морозный воздух. Дышать стало больно, и боль на секунду заполнила пустоту у Дашки внутри. Но с выдохом боль прошла, а пустота осталась.
«Так будет теперь всегда?» – равнодушно подумала Дашка, закрывая окно.
Следующий день был выходным, и мама с Дашкой отправились за продуктами. Погода выдалась на редкость приятная, мороз и солнце.
– Давай дойдем до нашего дальнего магазина, прогуляемся заодно, – предложила мама.
Дашка в ответ безучастно кивнула. По скрипучему снегу побрела в магазин, щурясь от яркого света.
Это был и не магазин даже, а уютный крытый рыночек со своим продавцом в каждом отделе. От входа налево – хлебный и кондитерский отделы, на прилавке большие раскрытые коробки с конфетами. От входа направо – молочный отдел, витрина с развесным творогом и сметаной.
Дашка вошла – и замерла как вкопанная. Справа от нее, под сине-белой вывеской «Молочные продукты», переступал с ноги на ногу и нелепо вытягивал шею Владимир Витальевич, стремясь удержать на себе внимание продавщицы, хмуро и сосредоточенно заворачивавшей кусок сыра предыдущему покупателю.
– Скажите, пожалуйста, а вот эта сметанка… свежая?
По спине побежал холодок. Было так странно слышать голос учителя, вместо ласкающих слух «амфибрахий» или «метафора» произносящий глуповатое слово «сметанка»…
– Сегодня привезли, – буркнула продавщица.
– А вон та, двадцатипроцентная?
– Все свежее!
– А она местная? – не унимался Владимир Витальевич.
Продавщица наконец завернула сыр, тяжело бухнула на прилавок получившийся сверток и встала перед Владимиром Витальевичем во всей красе, упершись в бока полными руками, сжатыми в кулаки. «Это называется стоять фертом, – вспомнила Дашка, – поскольку человек в этой позе копирует букву
Она деревянно развернулась к маме и коротко бросила:
– Идем отсюда.
Вышла на улицу, по скрипучему снегу торопливо зашагала домой. Должно быть, лицо у нее было слишком бледное и решительное, потому что мама покорно засеменила за ней, на ходу встревоженно приговаривая:
– Даша… Дашуля… Ну подожди!..
Дашка шла вперед, с силой втаптывая в скрипучий снег мыски чистых – чистых и даже пропиткой обработанных! – замшевых сапожек.
– Дашуля… Учителя тоже люди, даже если они поэты… Даже если они эти… как их там… небожители…
Мама запыхалась, в голосе нет иронии.
– Они могут носить неправильные рубашки…
Дашка хмуро идет вперед.
– Могут с женами разводиться…
Дашка не останавливается.
– И сметану хотят повкуснее…
Скрип-скрип, только вперед.
– Даша!
Скрип-скрип.
– Ну давай вернемся, хоть хлеба купим! Зря, что ли, пришли… И «Коровку» твою любимую… И сметана, кстати, нам тоже нужна…
Дашка резко остановилась. Рассмеялась. И неожиданно для себя тут же заплакала. На морозе плакать было неудобно: от слезных дорожек сразу же холодели щеки, и противная зябкость охватывала все тело, – только унять слезы никак не выходило. Случайные прохожие с удивлением поглядывали на Дашку, но шли по своим делам – кто за сметаной, кто за конфетами, кто просто домой. По чистым страницам непорочно-белого снега.
Одинокая книга лежала возле раскрытого чемодана. Девушка на обложке замерла, отвернувшись от группы мужчин во фраках, наклонила голову и опустила тонкие руки на невысокую белую балюстраду. Очевидно было, что девушке отчего-то стыдно и грустно. Иначе художественный редактор и не взял бы ее на обложку книги с таким стыдным и грустным названием – «Бесприданница».
Остальные книги внушительной стопкой высились на столе. Со всех корешков смотрело одно имя: Островский. Пара глаз –
– Даша, ты спишь, что ли?! До поезда три часа!
Дашка вскочила с диванчика, на котором начала было дремать. Мама с озабоченным видом прошла по комнате, покачала головой. Принялась укладывать в чемодан разбросанные вокруг вещи: мини-косметичку с тональником и помадой, косметичку побольше – с кремом, шампунем и гелем для душа, упаковку печенья, электрический чайничек, три пары колготок 40 den цвета «natural», две отглаженных белых блузки, кашемировый белый свитер на случай холода, джинсовую юбку, трикотажное красное платье…
– Это платье не клади, – попросила Дашка. – У меня в нем ноги толстые. – И, подумав, уточнила печально: – И не в нем, кстати, тоже.
– Чего-о? – недовольно протянула мама. – Да они у тебя скорее худые. А красный тебе очень идет. И вообще, ноги твои б
Дашка нехотя пожала плечами. Восстановленное в правах платье огромным маковым лепестком опустилось в чемодан.
