Полетели Дашкины сказочные зимние дни. В школе после уроков, за белой дверью – разборы стихов, литературные разговоры. Красивый профиль учителя совсем близко – на бледном виске видны завиток волос, неприметная голубоватая венка и пара крошечных родинок… Потом – по морозу бегом домой, пар от собственного дыхания вьется впереди, как запутанная нить Ариадны. Ну а дома – поскорее разделаться с уроками и присесть на кухонный подоконник, где за корзинкой с мандаринами припрятаны конфеты «Коровка» и блокнот в бархатистой обложке. Недавно там появилась и тонкая книжечка со стихами Владимира Лазурного – экземпляр символического двухсотенного тиража, подарок Дашке с надписью на первой странице: «Дорогой Дарье Федоровой желаю творчества и признания!»
Дашка наугад раскрывала бесценную книжку, читала стихи, ласково гладила шероховатые серые страницы – напечатано было на простой дешевой бумаге…
Стихотворение называлось «Читатель» и попадалось Дашке чаще других. «Если толстую книгу раскрыть посередине, получатся бумажные купола, – с замиранием сердца думала Дашка. – И как он сумел это разглядеть, а потом
В голове у нее без конца плыли образы, рифмы, строчки – ее, Дашкины, вперемешку с гениальными образами и строчками самого Лазурного. И сквозь них проступали порой две цифры: 15 и 35.
В тридцать пять лет человек считается молодым учителем. В пятнадцать лет человека часто называют ребенком. Учитель, пусть и молодой, по сравнению с ребенком безнадежно взрослый… Разница в двадцать лет внушительна арифметически, даже если вы единомышленники и родные души.
В феврале грянуло очередное родительское собрание. Мама пришла с него очень довольная и прямо в коридоре, стряхивая с воротника снежную пыль, за секунду превратившуюся в россыпь алмазных капелек, стала рассказывать:
– Дашка-умняшка моя! Все учителя тебя хвалили! Особенно ваша классная и новый литератор Виталий… Владимир… Владимир Витальевич, да?
– Угу, – с деланым равнодушием подтвердила Дашка, а сердце затрепыхалось, как будто расправило крылышки.
– Он забавный… – продолжала мама, вытирая с ладоней уличную морось и направляясь на кухню. Дашка пошла следом. – Чудаковатый…
– Кто? – растерялась Дашка.
– Да говорю же, литератор ваш. Он смешно головой дергает, когда говорит, ну и приодеть бы его не мешало.
– Как это – приодеть? – Дашка не понимала.
– Да рубашка ему в рукавах коротковата. – Мама открыла на кухне кран, подставила озябшие ладони под теплую воду. Заметив Дашкино удивление, добавила: – Рукава рубашки должны быть сантиметра на полтора видны из рукавов пиджака. Это мне твоя бабушка всегда говорила. Кстати, представляешь… – Мама поставила на плиту чайник, уселась за стол. – Ваша библиотекарша – правда, известная сплетница, – рассказала, что Виталия Владимировича вашего недавно жена бросила!
– Владимира Витальевича, – механически поправляет Дашка. Голос ее звучит глухо. – Жена? Бросила? Почему?
– Да вроде как он в доме гвоздя вбить не мог, все с книжкой сидел… А еще…
Мамины слова прервал звонок Дашкиного мобильника, оставленного на кухонном подоконнике. Дашка взяла его, так же глухо сказала:
– Алё…
Света Романчук спрашивала, что задано на завтра по геометрии.
– Слушай, Свет… – задумчиво протянула Дашка. – А ты знала, что из рукавов пиджака должна выглядывать рубашка?
– Ты про нашего Травкина, что ли? – «Удивительно, как она поняла…»
– Ясно, – сказала Дашка. – Ты, значит, знала. А я вот не обращала внимания никогда.
– Так он же у нас убогий, – хихикнула Светка. – Травкин-Лазурный! И ботинки у него нечищеные. Ему и смотреть на них некогда – только вверх, в лазурь небесную!
– По геометрии – задачи двести пять и двести шесть, – тихо сказала Дашка. – Ну давай, пока.
Положила мобильник обратно на подоконник. Вышла из кухни в комнату. Не включая свет, уткнулась в оконное стекло. Мама не тревожила ее, и Дашка долго стояла одна в темноте.
Ощущения были странные. Будто она – беспомощная девочка, несовершеннолетняя. И мудрые, опытные, все знающие о жизни (или просто глупые и злые?) родственники только что отвели ее на аборт. Что-то хорошее, солнечное и живое убили в ней, даже не дав ему толком вырасти. Но она и сама хороша. Не защитила его в себе, не уберегла.
Наступила пустота.
