Сивобородый старик вышел из очереди, приблизился к матросу, постоял, сострадая, долго шарил в кармане пальто, вынул скомканные листки бумаги, нашел среди них помятый рубль и положил в бескозырку, которую мальчик держал на коленях.
— Спасибо, — стыдливо сказал мальчик.
— Расти большой. Допомогай батьке, — хрипло проговорил старик.
Мальчик поднял на ладонях бескозырку:
— Помогите инвалиду войны, балтийскому матросу. — Он жалостливо посмотрел на отца. — Воевал за Родину как герой, глаза потерял… Помогите, граждане, кто сколько может.
Бабка в теплом платке поманила девочек-сестер, из маленького узелка отсчитала мелочь, сунула одной в кулачок, и девочки — так же вместе — поднесли копейки слепому и его сынишке.
— Спасибо, — чуть слышно сказал мальчик.
Еще несколько медяков бросили в бескозырку худощавый паренек, молодая женщина, как Юрка понял — мать этих неразлучных девочек, и небритый, суровый мужик в гимнастерке без погон — должно быть, недавний фронтовик.
Толстая тетка, владелица корзин, озабоченно пододвинула плетенки одну к другой, развела руками, точно перед кем-то оправдываясь:
— Дуже много их стало — военных калик. На всех не наподаешь. У самих ничего нема, самим не хватает. Живем одним днем.
Ее слова слыхали и мальчик, и его слепой отец: допев про широкое море, матрос тихо подбирал на гармошке новый мотив. «Как это, наверное, стыдно и унизительно — просить милостыню, петь на подаяние, — подумал Юрка. — Вот я бы смог — случись такая беда? Вдруг бы и мой отец вернулся с войны инвалидом, не работал, и нам совсем нечего стало есть. Я бы смог быть отцу поводырем? Ну если бы не было другого выхода… Есть у меня на то смелость и выдержка?»
— Помогите, кто сколько может, балтийскому матросу…
Слепой положил руку мальчику на плечо:
— Молчи, Венька. — И опять заиграл.
А Юрка ничего не мог добавить к их скудным грошам в бескозырке: не было в карманах ни копья.
— Нагулялся? — Рядом с Юркой стоял дед Мосей. — Идем до мамки. Готовые ваши билеты. Охвормил.
— Дедушка, дай рубль, — схватил Юрка его за рукав. — Из мамкиных.
— Для чого тебе? Купишь семечек?
— Матросу дам, — шепотом сказал Юрка.
— Матро-о-су? То я и без тебя знаю, що ему надо карбованец дать… Стой! — вдруг отстранил Юрку дед Мосей. — Так то ж никак… Микола — с гармошкой. Мого Ивана, сына, дружок. До войны они в эмтээсе вместе робили. — Он подошел к слепому, вглядываясь в его лицо. — Цэ ты, Микола?
— Я, — отозвался матрос. — А вы хто?
— Черноштан, Иванов батько. Помнишь меня?
— Теперь узнал.
Матрос поставил гармошку на кирпичи, потянулся к Черноштану. Дедова голова, когда они обнялись, только-только достала плеча матроса.
— Отслужил, сынок?
— Отслужил, Мосей Савич… навеки.
— Пробачай, — извинился Черноштан. — Я не про то хотел… Дома давно?
— Недавно. С начала лета.
— Ну и… як оно?
— Сами видите.
— Та понимаю… пробачай. — Дед Мосей стоял в растерянности.
— Венька, — позвал слепой, — ты тут?
— Тут. — Мальчик выбрал копейки из бескозырки, подал ее отцу.
— Твой хлопчик? — спросил дед Мосей. — Похожий на тебя.
— Мой, — сказал матрос. — А с вами хто? Вы чего приехали на станцию?
— Провожаю я. Юрку от, с мамкой. Жили они у нас, у Ивановой Феклы на кватере.
— Беженцы?
— Ага… Мы тут недалечко расположилися. Возле переезда, у садочке. Ходим до нас… Обедали? — учтиво справился дед и понял, что спросил не о том. — Та хоч и обедали — у нас там свежее молочко есть. Мы ж на коровьей тяге добиралися. Приехали и подоили нашу Зорьку… Идемте, Микола.
Матрос помолчал. Ему было стыдно, что отец Ивана, его товарища, увидел их с Венькой здесь, на станции, когда они просили милостыню.
— Мне, Мосей Савич, одинаково, куда идти. Что дорога, что могила — одинаково… А ты как, Венька?
— Можно пойти, — покорно сказал мальчик; он опустил деньги отцу в карман, и медяки зазвенели тихо и убого.
— Да ладно тебе, — отдернул его руку матрос и отвернулся.
Он застегнул гармошку, взял ее на ремень, и они пошли. Кажется, вся очередь смотрела вслед им, и Юрка гордился, что с ними идет матрос — в тельняшке и бескозырке, — каких он видел до этого только в книжках. Пусть инвалид, слепой — он в том не виноват, но все равно — это же боевой балтийский матрос, может, он подвиг совершил, да никто пока о том не знает. Мальчик вел за руку отца. Юрка с дедом шли по бокам.
— Так от… и живем, дядя Мосей, — тяжело выдохнул матрос. — Это уже не жизнь, а так… Лучше б сразу наповал… Помните, как мы с вашим Иваном до войны работали? Первые трактористы в эмтээсе были, первые хлопцы.
— Помню. Як не помнить? — робко улыбнулся Черноштан. — Таких орлов було пошукать. А якую свадьбу тебе сгуляли, эх!
— А теперь я хто? Кому нужный?
— Микола, послухай, — опять о другом начал дед, будто не расслышав последние слова матроса. — Твоя ж Галина перед войной ще й дочку родила. Де она?
— Хто?
— Ну дочка.
— Дома… С бабкой.
— Сестренка больная, — сказал мальчик. — Такая больная, шо может умереть.
Дед Мосей встревожился:
— А що ж… мамка недоглядела?
— Мамка? — матрос опустил голову и шел, словно вспоминая что-то.
— Мамки у нас нету, — сказал мальчик. — Она нас бросила.
