Утром я не сразу понял, где нахожусь, — не хватало привычного косого потолка над головой. Я улыбнулся, подумав, что Ноа, наверное, тоже сейчас лежит на своей подростковой кровати в родительском доме и удивляется нормальности интерьера. Внезапно у меня заколотилось сердце: а вдруг она никуда не уехала, ни к каким родителям, а изменяет мне сейчас в нашей же квартирке под скошенным потолком? Глупости. И все-таки завтрак я отсидел с трудом и вскоре засобирался домой.
За время пути я полностью успокоился, и когда подходил к нашему дому, то так радовался, что мне вновь захотелось пережить страх ее измены, теперь уже понарошку. Но стоило лишь представить это, как меня вновь затопил настоящий ужас. Я взбежал по ступенькам, отпер дверь, не позвонив, в суеверной надежде, что именно так, не оставляя себе возможности к отступлению, желая знать всю правду (да, всю, — я уже рассуждал и дышал как обманутый), я вызову жалость судьбы, и измена — я в ней уже почти не сомневался — каким-то чудом будет отменена.
Ноа стояла у самых дверей и распаковывала дорожную сумку, выкладывая из нее заботливо упакованные банки. Мне стало стыдно.
Я так устал, что не мог стоять, и опустился на ступеньки нашей чудо-лестницы.
— Ты что? — Она положила руку мне на волосы. Она делала так впервые, и это мне не понравилось. Почему вдруг именно сейчас? Этот жест показался мне неуклюжим и чужим. Неужели она принесла его от родителей вместе с домашними консервами, так же, как я принес мамину ревность, меховые вишенки и черный штрудель?
— Что с тобой? — Она все держала руку у меня на макушке, а я вдруг почувствовал, что волосы под ее рукой как-то слишком легко примялись, видимо, я потихоньку лысею, мама всегда с тревогой смотрела на мою макушку, напоминая нам с братом, что отец облысел уже к тридцати. Я вывернулся из-под ее руки:
— Не надо, пожалуйста, не делай так больше никогда, Ноа.
— Ноа?! А почему вдруг Ноа? Разве я не Йидель?
— Не стоит, Ноа, я подумал — то было нехорошее имя.
— Но оно мне нравится, ты говорил, оно эльфийское!
— Не эльфийское, а еврейское. Просто я вдруг вспомнил, что так звали одну нашу соседку. Больная бабка, к тому же у нее был цистит, от нее часто пахло мочой.
Иногда я думаю, как бы сложилась наша жизнь, если бы мы просто остались вдвоем? Если бы застыли, не расцепляя объятий, и продолжали бы лежать, давая дням проплывать по простыне солнечными квадратами. Если бы забыли навсегда всех родных и друзей, а потом и весь этот мир? Если бы назвали его заново, по-своему — как далеко убежали бы мы вверх, по нашей домашней лестнице? И кем бы мы оказались на последней ступеньке, богами или чудовищами?
Теперь уже не узнать, потому что все пошло по-другому. Мы все делали правильно: приглашали в гости друзей, учились, работали, ссорились. Ездили навещать родителей. После ссор обычно ездили вместе, а когда все шло хорошо, и мы чувствовали, что нам ничего не угрожает, отправлялись навещать родных поодиночке. В одну из таких поездок она и умерла. Никто не знал, что у нее была редкая болезнь сердца. Врачи сказали: непонятно, как она прожила до двадцати восьми.
