Полтора десятка лет прошло, еще столько пройдет, но не забудем этого предательства, детям передадим о нем, пусть знают — не легко досталась свобода, не легко добились права на жизнь, кровью оно завоевано».
Таких матерей — тысячи, пролитых слез — море.
Ночь. Молчит избитая Дмитриевка. На улицах не журкнет, только слышен глухой стук сапог, — это кулаки сползаются к попу.
Унгвицкий и кулаки требуют от главаря белобандитов разыскать Чашкина: «Никуда он не делся, в селе спасается, подлец. Страху наводит».
Местный кулак З. Кузнецов и торговец В. Хрулев клянутся разыскать Чашкина, обещают помочь отряду.
Разлетелись дутовские соколы по оврагам, гумнам мужицким, обыскали кустарники чахлые, заглянули в каждый кусток. Кулацкие сынки тоже не спят, борзыми псами бегают по ометам, сараям, запускают глаза в избы бедняцкие: нет ли Чашкина? Долго искали, но наконец — удача: в избушке матери захватили его. Чашкин пытался вырваться. Оглушили прикладами. Штык влез в плечо, брызнула кровь. Чашкин покачнулся.
Связали руки и погнали в волостное правление, там исполосовали нагайками, клинками избороздили лицо.
Приползла очередная ночь. Улеглась Дмитриевка, спит, затаив тревогу. И снова кулаки, словно змеи в осеннюю пору, сползаются в трущобу — в дом попа.
Совещание.
— Ну, граждане, — начал Унгвицкий, — я думаю, выражу общую волю и желание: в расход Чашкина. А в оправдание отряду приговор от общества сочиним.
Возражений нет. Унгвицкий чертит приговор «общества» о казни. Кулаки прикладывают свои косматые лапы. Судьба комиссара решена. Приговор передан главарю карательного отряда.
Ночью Чашкина привели в штаб. Его не узнать, весь опух, изрезан, в черных кудрях кусками запеклась кровь. Но бодро, так же твердо стоит на ногах, как и прежде.
— Ну, Чашкин, молодец ты, иди с нами — хороший из тебя офицер выйдет, — предлагает поручик.
— Нет!
Штык вонзился в спину. Чашкин упал.
— Убивайте! Вам не впервые… Нас много… Я знаю, за что умираю, только скорее бейте!..
Повели к приготовленной яме на гумне…
Не расстреляли, а замучили медленной казнью, штыками, саблями, прикладами. Полуживым зарыли в яму.
Ночью белобандиты покинули село. На другой день крестьяне разыскали место казни Чашкина.
Обиженные, избитые, изнасилованные, осиротевшие люди ищут помощи у церкви. На коленях ползают перед Унгвицким религиозные старики и старухи.
— Батюшка, скажи им — пусть пощадят, зачем мучают, за какие преступления несем наказания? Ну, дети — они воюют, а мы что?
Словно волк смотрит Унгвицкий в сторону:
— Никаких страданий не вижу, спокойно живут люди, не то что у большевиков. Карают изменников, плохих родителей, укрывающих этих изменников. Выдавайте сыновей, заставьте их служить верой и правдой — пальцем вас не тронут. Не желаете — пеняйте на себя и не распускайте слез, не разжалобят они. Будете упрямиться — власть не помилует.
«Скорее бы красные пришли», все крепче бродило в умах.
Красные упорно подвигаются, все больше оттесняя белых. Полковник Богданов решает провести мобилизацию. На улицах — строгий приказ о мобилизации унтер-офицеров. Но… мобилизовать некого — все поскрывались.
Волостная земская управа и полковник облепили заборы, ворота села этим приказом. «Народная охрана» вынюхивает дезертиров. Десятник и сотские то и дело вызывают отцов. В штабе грозят лишить всего имущества, грозят расстрелом.
Унгвицкий снова использует исповедь. Рождественский пост он объявляет днями покаяния верующих. С трепетом и благоговением приходят верующие к пастырю, чтобы «очиститься» от грехов вольных и невольных.
— Ну, кайтесь, в чем грешны. Обижали людей? Завидовали? А как к власти настоящей относитесь? Не утаиваете ли шпионов? Если не сами, то знаете кто… Все должны выложить перед своим пастырем… Дезертиров знаете?
Не устояли некоторые, особенно запуганные и забитые женщины, все выложили духовному отцу — «ведь это будет знать он да бог». На другой день покаявшихся таскают к приставам да следователям. О сказанных «на духу» дезертирах знает штаб, некоторых уже разыскали, «крамольников» угощают плетками, имущество забирают.
Крестьяне увидели, что дальше уберечь скрывающихся детей нельзя, и помогли им перейти через фронт к красным. В январе в селе начали отдаваться раскаты пушек. Недалеко красные. Заерзал Богданов, засуетились его подручные, обнаглели, забирают последний скот. Как мухи осенью, обозлено офицерье. Офицеры пошли по домам вылавливать дезертиров. «Подозрительных» отцов лупцовали на месте. Многих приводили в канцелярию пристава и там чинили расправу. После загоняли в холодный амбар. Леденели провинившиеся отцы, примерзала кровь к волосам, одежде.
Обнаруженных в соседних деревнях дезертиров раздетыми гнали в Дмитриевку.
Унгвицкий снова приходит на подмогу Богданову и его офицерам. Письмом к попам волости Унгвицкий предлагает, чтобы они не только пастырским авторитетом боролись с «большевистской заразой», но и своим непосредственным участием в вылавливании дезертиров и сочувствующих красным.