Унгвицкий созывает в Дмитриевку всех подведомственных ему попов, — их семнадцать. Унгвицкий инструктирует своих помощников: «Не в стороне от великих событий должны стоять пастыри, а итти во главе. Ежечасно, ежеминутно евангельской проповедью бичевать предавшихся злым большевистским наветам. Бороться с неверными сынами — дезертирами — не только словом, но и делом, личным участием. Каждый пастырь пусть на время забудет, что его дело только глаголом внушать, а помнит, что он сын родины и ему дороги судьбы родины. Не только верой угождают богу, но и подвигом. Дезертир — враг родины, с дезертиром расправа как с врагом, изменником. Не внимайте слезам, ибо они большевистские. На месте свяжитесь с Народной армией и властью».
Не остались пустыми словами указания Унгвицкого. Попы усилили свою противобольшевистскую деятельность.
Но напрасны старания Богданова и попов, мобилизация провалилась. Армия тает, каждый день десятки подвод привозят убитых, раненых. Каждый день вести мрачнее — красные теснят, захватывают село за селом. Для подкрепления прибыл отряд офицеров.
17 января на заходе солнца село услыхало залпы орудий, трескотню пулеметов. Не выдержала бело-казацкая рать, в беспорядке покинула Дмитриевку, уводя сотни лошадей и хлеб. Не остались и кулаки.
…Вступили красные. Радостно встретило село освободителей. Как гора с плеч свалилась. Ночью собрание. Создали совет. Крестьяне навсегда освободились от гнусной атаманщины, которая шесть месяцев гнидой сидела на теле нашего Оренбургского края.
Другой стала деревня. На площади стук копыт красной кавалерии, лязгание орудий по промерзшей земле. Песни, задорные крики. Красные герои собираются преследовать наймитов капитала. «Неверные» сыны дутовской родины — бывшие дезертиры — тоже суетятся. Они снаряжаются в поход вместе с красными ротами против Дутова, против врагов революции…
Несмотря на то, что учредиловские охранники с большим рвением занимались физическим истреблением большевиков и всех революционно настроенных людей, все же тюрьмы учредилки оставались переполненными и заключенных с каждым днем становилось все больше и больше.
Для того чтобы разгрузить тюрьмы и освободить там место для новых заключенных, учредилка начала отправлять арестованных в Сибирь.
Таких поездов было отправлено на восток несколько и все они вошли в историю под названием «поездов смерти». Название это привилось не случайно. Это были подлинные «поезда смерти», обитатели которых находились в таких условиях и подвергались таким издевательствам, о которых нельзя вспоминать без содрогания.
Особую известность приобрел поезд смерти, отправленный из Самары за день до бегства учредилки. В этом поезде было увезено около 3 тысяч человек, из них около половины погибло дорогой от голода, холода, эпидемии и от рук конвойных офицеров.
Воспоминания Э. С. Стефанского и дневник врача Л. Зальцман-Адельсон знакомят нас как раз с этим поездом, в котором они в качестве заключенных проехали весь путь от Самары до берегов Японского моря. Оба автора говорят об одном и том же поезде, их воспоминания, дополняя один другого, исключительно интересны и производят на читателя неизгладимое впечатление.
Автор воспоминаний т. Стефанский до чехо-учредиловщины короткое время работал в Иващенкове (теперь Чапаевск) под фамилией Данелюк. Он был секретарем партийного комитета, а потом председателем совета.
В момент оставления Самары советскими войсками он и еще один иващенковский работник — т. Антропов — по заданию губкома партии остались в Самаре для подпольной партийной работы.
Однако им не долго пришлось вести подпольную работу. Во второй половине июля они были арестованы охранкой, а при эвакуации Самары чехами были отправлены в Сибирь в поезде смерти.
Об этом же поезде говорится в отрывке из дневника одного из сотрудников американской миссии Красного креста, фамилию которого нам, к сожалению, установить не удалось.
Автор этого дневника, потрясенный ужасами поезда смерти, говорит, что виновником этих ужасов является «русская система», скрывая истинных виновников — белогвардейцев и иностранных интервентов. Он с гордостью рассказывает о тех «благодеяниях», которые американский Красный крест оказал заключенным. В дальнейшей части дневника, которую мы опустили, автор скорбит о том, что, по дошедшим до него слухам, союзники собираются удалиться из Сибири и «предоставят России самой заботиться о собственном спасении». «Если они это сделают, — восклицает автор, — не позаботясь о военнопленных… они не будут иметь права произнести таких слов, как гуманность и цивилизация!»
Таким образом автор видел в лице иностранных интервентов в Сибири, стремившиеся задушить Советскую республику, носителей «цивилизации», выполняющих в России высокую миссию культуры.
Нет нужды подчеркивать полное совпадение подобных заявлений с заявлениями самых ярых выразителей идеологии империалистских кругов Америки и Европы.