Проезжаем Манчжурию. Здесь несколько теплее и меньше снега. Поезд извивается среди взгорьев и холмов зигзагами, как уж, или описывает петли. Станции еще реже и еще безлюднее. На больших станциях под открытым небом лежат груды ничем не прикрытого риса, мешки с рожью и т. д.
Хлеба здесь много, но редки станции и преобладает нерусская публика. По перронам прогуливаются китайские чиновники в длинных синих одеждах, с крупными белыми надписями на спине и на груди. Мы тащимся еще медленнее и стоим на станциях еще дольше, чем в России.
Два крупных события нарушили монотонность нашей убогой жизни.
Первое из них произошло на маленьком полустанке, носившем вместо названия какой-то номер. Был прекрасный солнечный день. Мы открыли люки: на полустанке было пустынно, надежды раздобыть хоть кусок хлеба не было никакой, мы высовывали головы просто так, чтобы немного подышать свежим воздухом. Однако раздается приказ закрыть люки. Одновременно до нас доносится крик и шум из последних вагонов нашего поезда. Мы прильнули к отверстиям в стенах, к щелям в неплотно прикрытых люках. Разумеется, мы не можем разглядеть, что случилось в конце состава, но видим, что происходит в поле, против нашего поезда.
На расстоянии 150–200 шагов выстраиваются, раскинувшись цепью, 20–30 солдат с 2 пулеметами. Вскоре шагах в 15–20 от цепи появляется группа солдат и среди них кучка заключенных. Солдаты рассыпаются в стороны с криком: «беги!» В ту же минуту начинают трещать пулеметы. Заключенные падают на землю. Пулеметы смолкают. Через мгновение осужденные вскакивают и бросаются бежать. Пулеметы снова начинают действовать. Одновременно бегущих обстреливают раскинувшиеся цепью солдаты. Сцена эта повторяется несколько раз подряд.
Кровь застыла у нас в жилах. Мы видали уже не одно зверское убийство, но никогда еще мы не были потрясены так, как теперь этой охотой, разыгравшейся у нас на глазах.
Одновременно в нашем вагоне и в других вагонах разразилась буря отчаянного негодования.
С криками мы бросились на стенки вагонов, стуча в них ногами и кулаками; сразу раскрылись все люки, и дикий вопль вырвался из груди сотен людей, наполняя тихую станцию оглушительными грохотом и шумом. Мы бросились к дверям, силясь выломать их. Что происходило там, в поле, где расстреливали наших товарищей, мы уже не знали. Мы не отдавали себе отчета в том, чем кончится этот бунт. Бешеная ненависть ослепила и оглушила нас.
Прошло с полминуты, и пулеметы, стоявшие в поле, обратились против нас: над головами у нас засвистели пули. Весь конвой выскочил из вагонов, осыпая нас пулями. Мы повалились на пол. Бунт стал затихать. Стрельба скоро прекратилась, и только крики, ругань и угрозы конвоя слышались еще.
Вдруг из соседнего вагона доносится пение: «Вы жертвою пали…»
Мы подхватываем песнь, подхватывают ее и другие вагоны. Не пугают ни крики, ни угрозы, ни кое-где и стрельба конвоя. Чувство солидарности, объединяя заключенных, запертых в нескольких десятках клеток, заполняло всех радостным сознанием своей силы.
В нашем вагоне никто не пострадал от стрельбы, в смежном было двое раненых, какие потери понесли следующие вагоны, — мы не знали. Мы слышали, как комендант поезда требовал у начальника станции рабочих с лопатами, чтобы закопать расстрелянных, и сквозь щели мы видели этих рабочих.
Когда волнение немного улеглось, поезд двинулся дальше. Отношения с конвоем еще больше обострились. Стрельба и ругань стали обычным ответом на требования выдать полагавшийся нам паек.
Второе событие произошло несколько дней спустя. В одном из вагонов нашего поезда ехало несколько десятков женщин. Вагон этот находился далеко от нас, и мы долгое время ничего о нем не знали.
Однажды вечером до нас донеслись крики и шум. Мы начинаем прислушиваться, расспрашивая один у другого, что случилось.
Наконец мы узнаем: оказывается, пьяные офицеры пытаются вытащить из вагона нескольких женщин для принятия участия в их пьяных оргиях.
Предыдущий бунт дал уже нам известный опыт и укрепил в нас веру в себя. Теперь мы снова поднимаем шум, к нам присоединяются все новые и новые вагоны. Пули и грохот раздаются в вечерней тишине. Захваченный врасплох конвой поспешно выкатывает пулеметы и снова начинается стрельба, хотя не такая жаркая, как в прошлый раз. Однако наш бунт сделал свое: офицерам пришлось отказаться от своих намерений.
На какой-то большой станции, не доезжая Манчжурии, а может быть и в самой Манчжурии, поезд наш обратил на себя внимание группы американских офицеров. Рослые, хорошо откормленные янки широко раскрывали глаза при виде искаженных лиц, выглядывающих из люков. Защелкали кодаки: офицеры увековечивали на фотографических пластинках наиболее интересные физиономии большевиков. Взамен они купили 50–60 ковриг хлеба и велели раздать их заключенным.