Проезжаем Байкал. Через полуоткрытый люк я гляжу на таинственное озеро-море, о котором так много слышал и которое так жаждал видеть. В вагоне тишина, прерываемая лишь стонами.
Рядом со мной уже четвертый день лежит труп молодого товарища, с зеленым птичьим лицом. Не помогают настойчивые требования убрать труп. Он лежит длинный и голый. Остатки лохмотьев уже сняты с него из-за мороза, царящего в вагоне. Каждая тряпка нужна живым.
Вскоре после отъезда из Иркутска поезд наш вдруг остановился среди поля. Вагон наш открывается, и нам приказывают вылезать. На дворе снег по-пояс. Заключенные поспешно выскакивают. У большинства нет обуви, ноги обмотаны тряпками или в шлепанцах, почти все в одном белье. Одного товарища, немца, который был болен и недостаточно быстро слезал с нар, солдаты сбросили на печку, и он сломал себе несколько ребер.
Обыск производился в поисках одежды, которая могла бы пригодиться солдатам. Но нет ничего, что стоило бы взять. Все в «штатских» лохмотьях, а моя одежда, хотя и несколько лучше, но серый летний костюм и летнее пальто не годятся для солдат «героической» армии. С одного Данилова только стащили брюки «галифе» и оставили его в клочьях кальсон. Хотели забрать у него и сапоги, но они оказались настолько малы, что их оставили ему.
Выскакивая последним из вагона, я окинул взглядом сбившихся в кучу товарищей. Давно я уже не видел их всех вместе при полном дневном освещении. Сердце у меня сжалось, когда я взглянул на эту кучу скелетов, с землистыми, обросшими лицами и глубоко запавшими глазами.
Несколько человек, у которых единственным одеянием было тюремное белье, собрались вместе, накрывшись одеялом, как шалью. Несколько товарищей расстелили на снегу остатки какой-то подстилки — одеяла, чтобы защитить от холода полубосые ноги в шлепанцах или завернутые в тряпки. Нервными, тревожными движениями, чтобы не раздражать покрикивающих конвоиров, — все старались согреться, переминаясь с ноги на ногу и притопывая на месте.
Операция эта длилась по меньшей мере минут пятнадцать. Наши палачи и не думали торопиться. Издеваясь над заключенными и толкая их, они рылись в вещах, заглядывали в узлы, которые еще оставались у нескольких заключенных, осматривали каждого, чтобы стащить все, что возможно.
Такие же обыски были произведены по всему поезду. Мы вернулись в свою выстывшую клетку, промерзшие до костей и терроризированные, но в то же время облегченно вздыхая, что это кончилось.
Потянулись долгие-долгие дни, не прерываемые ничем, даже выдачей хлебного пайка. Станции были очень редки. Дни шли за днями, и случалось, что в течение суток нам не удавалось получить ни кусочка хлеба.
На одной из маленьких станций двери порывисто распахиваются и солдаты вталкивают в наш вагон какого-те человека. В вагоне темно. Человек громко всхлипывает и вырывается, потом бросается к дверям и ломится в них. Конвой с руганью уходит от вагона.
Все в вагоне поражены. До этого бывало, что у нас забирали людей, но еще ни разу не случалось, чтобы к нам прибывал новый товарищ по несчастью. Через несколько минут все разъяснилось: оказывается, человек, которого к нам упрятали, один из конвойных солдат, пьяный, как стелька. Обливаясь пьяными слезами и хныча, он жалуется, что начальник поезда велел запереть его вместе с заключенными. Вероятно, он там порядком набедокурил, так как за одно пьянство наш конвой никогда не наказывался. Теперь он трусит и всхлипывая что-то лепечет о расстреле. Наконец он немного успокаивается и начинает изливаться в своих сердечных чувствах к заключенным. Через час уже слышно, как он храпит и бормочет сквозь сон.
В вагоне понемногу восстанавливается нормальная атмосфера, только кое-кто из товарищей еще посылает «горячие» пожелания по адресу нашего нежданного гостя.
Утром наш гость упорхнул на свободу. Мы были очень рады этому, так как он стеснял нас, вынуждая считаться с каждым словом. Выспавшись, солдат был очень любезен с нами и обещал, что как только вырвется из вагона, постарается время от времени доставлять нам по ковриге хлеба. Некоторые товарищи принимали это всерьез и старались еще более задобрить его и расположить к себе.
Прошло несколько часов, наступали ранние зимние сумерки. Вдруг наш поезд остановился на каком-то маленьком железнодорожном полустанке. К нашему вагону подходит группа солдат со вчерашним гостем, во главе с унтер-офицером. Раздается приказ отпирать двери.
В вагоне смятение и тревога. Наконец дверь отперта. Унтер-офицер требует, чтобы мы немедленно вернули ночевавшему у нас солдату украденные деньги и перочинный ножик. Мы молчим, не зная, что это должно означать. Конвой выгоняет нас из вагона, производит личные обыски, а потом тщательно обыскивает вагон. Мы стоим на снегу, на морозе, щелкая зубами. Вначале я предполагал, что это просто провокация, но тщательность обыска немного смутила меня. А вдруг это правда?