Андрейке очень хотелось спросить: как это дядя Василенко сделает, чтобы в кошаре стало светло, когда на крыше уже лежит солома, но ему неудобно было вступать в разговор взрослых. Очень часто Андрейка думал: почему взрослые такие недогадливые?
Отец перестал сердиться, глаза у него снова стали широкими, губы улыбались. Он попрощался с Василенко и поехал к отаре.
Отец забыл об Андрейке и не позвал с собой. Андрейка очень обиделся, низко склонился к луке седла…
Никто сейчас не обращает внимания на Андрейку. Председатель сельсовета Василенко задумчиво говорит:
— Раньше нам надо было о рамах думать… Разве Нимаев у нас такую кошару примет? Его, брат, не проведёшь!
Василенко внимательно смотрит на Андрейку и, словно прочитав все его мысли, говорит:
— Вот ты-то мне и нужен, Андрей Нимаев! Помоги, брат!
Андрейка сразу забыл, что он сейчас сердитый, и изо всей силы натянул повод. Рыжик сразу заплясал под ним в нетерпении.
— Я напишу записку Фёдору Трифоновичу, а ты мигом отвези её в правление. Пусть он сейчас же пошлёт нам десять рам. Понял?
— Понял, — с замиранием сердца произносит Андрейка и жалеет, что сейчас нет здесь отца. Пусть бы посмотрел, как дядя Василенко разговаривает с Андрейкой! «Помоги, брат, ты-то мне и нужен, Андрей Нимаев». Андрей Нимаев! Ведь по фамилии только отца называют. А раз такое дело, он, Андрей Нимаев, готов не то что в правление колхоза — хоть в Читу поехать!
И он мчится по дороге в село, крепко зажав в кулаке белый листок бумаги. От напряжения у него даже немеет рука. Он хочет переложить записку r левую руку, но шальной ветер вырывает её. Вот ведь несчастье! Андрейка с трудом останавливает разгорячённого Рыжика, идёт искать бумажку. Она лежит в лужице на дороге. Обрадованный Андрейка схватил её и зажал в кулаке со всей силой. Теперь уж он не сваляет дурака и не выпустит драгоценной записки до самого правления колхоза.
Очень хорошо весной скакать по степи. Совсем не холодно, даже жарко, щёки горят, как возле печки в юрте, в ушах музыка — то ли на гармошке играют, то ли громкоговоритель гремит: это уж как Андрейке захочется, потому что ветер всегда слушается Андрейку и даже песни поёт, совсем как бабушка Долсон или мать.
И каким лёгким становится весной человек! Зимой он сидит в седле, как мешок с мукой. Час сидит, два сидит — всё тяжелее под ним лошади. А весной он как птица, в нём и весу-то нету, и ему кажется, что вот-вот встречный ветер подхватит его, подбросит над головой лошади и он полетит, плавно поднимаясь в синий воздух.
Во сне Андрейка часто летает, но такие сны всё равно бывают только весной.
Скоро вечер наступит. Вон какое большое солнце светит, и от него будто зажгли большущий, во всё небо, костёр. Небо полыхает, а степь — вот уж смешно! будто на неё опрокинули целую гору земляники. Андрейка любит землянику, он любит её собирать в степи, около берёзовых колков — лесочков, а ещё лучше, когда землянику привозит в большой корзине бабка Долсон, она её собирает где-то в лесу, там много растёт земляники. Придёт опять лето, и бабушка Долсон привезёт землянику. Сколько кругом ургуя!! Но пока видно только ургуй, а вот скоро вся степь покроется цветами.
Пахнет оттаявшей землёй, снегом, ургуем и… земляникой. Ох как пахнет земляникой! Это уж с Андрейкой бывает так всегда: стоит ему вспомнить о землянике, как запахнет земляникой. Захочется очень есть — и вся степь начнёт пахнуть варёной бараниной. Но он сейчас не думает о еде. Какая тут еда, когда он выполняет такое важное поручение…
Андрейка услышал музыку. На крыше колхозного клуба стоял белый громкоговоритель, и оттуда далеко-далеко разносились слова песни:
Быстро домчался Андрейка до правления колхоза, вошёл прямо в кабинет к председателю и без слов разжал над самым столом свой кулак.
— Что это? — спросил председатель и, опустив со лба на нос очки, взглянул на грязную Андрейкину ладонь, на которой лежал смятый и уже не белый, а серый клочок бумаги.
— Читай! — коротко бросил Андрейка.
От быстроты скачки, от гордости Андрейка не мог говорить.
Председатель осторожно взял бумажку, попытался её развернуть, но она была мокрая, грязная, с отпечатками Андрейкиных пальцев.
— В чём дело? — Председатель насупился. — Тут ничего нельзя разобрать. Кто тебя послал?
— Дядя Василенко, — упавшим голосом ответил Андрейка.
— Вот беда-то! А что ему надо, он не говорил тебе?
— Говорил.
— Ну!
— Надо десять рам. Беда кошара тёмная. На солому дядя Василенко рамы положит — в кошаре светло станет.
— Но? — сказал председатель и снова поднял очки на лоб. — А где я ему рамы возьму?
— С парников — вот где!
— Ну что ты скажешь! — засмеялся Фёдор Трифонович. — А ты откуда всё знаешь? Ещё в школу не пошёл, а уже такой смышлёный.
Андрейка молчал. Ему не нравилось, когда с ним разговаривали, как с маленьким. А зачем человеку глаза и уши? Ведь так говорила мама.
— Спасибо, паря Андрей! Поезжай и скажи, что рамы пришлю сегодня же.
