Революцию 1789 года Парни встретил в Париже и, видимо, сразу поддержал ее. Впрочем, до недавнего времени об этой поре его жизни было известно немногое. Лишь в 1928-1930 годах Рафаэль Баркиссо опубликовал 25 писем Парни, относящихся к самым бурным годам революции. Политическая позиция Парни ясно вырисовывается, например, в письме от 10 марта 1791 года к сестре: "Мы все еще на той же точке; все еще царят смута и анархия; и вот что хуже всего: сам дьявол, как он ни хитер, не мог бы предвидеть, чем все кончится... Вы жалуетесь, что у вас дуют ветры; тот, который трясет теперь нас, не унимается вот уже два года и может быть еще долго будет бушевать... Но сдается мне, что и у вас там разыгрывается ваша маленькая революция (votre petite revolutionnette), а ведь вам, казалось бы, только и думать, что о кофе да доходах. Вы прогнали вашего губернатора и ловко овладели финансовой администрацией. Смелее, друзья, вы молодцы! Вам не пристало быть благоразумнее нас!" {"Revue d'histoire litteraire de France", t. 35, Paris, 1928, p. 569.}
Речь идет о событиях, разыгравшихся в начале 1791 года на о. Бурбон. Огромные толпы собирались перед дворцом в Сен-Луи, где на главной площади, под окнами губернатора, воздвигли виселицу; генеральный губернатор французских колониальных островов и острова Бурбон вынужден был подать в отставку. Заметим, что ровно через два года, 19 марта 1793 года, о. Бурбон будет переименован в Реюньон. Все эти события Парни недвусмысленно одобряет. Правда, якобинский террор пугает его - и не без оснований: его младший брат - первый паж герцога д'Артуа, вождя "старой партии", старший - маркиз, оба они эмигранты. Парни, однако, больше, чем якобинцев, опасается вторжения во Францию иностранных войск. "Видимо, нас ожидает война с внешними врагами, к тому же нас убивают внутренние распри", {Ibid., p. 572.} - пишет он сестре 1 апреля
1792 года и заключает: "Один бог знает, чем это кончится". Несколько позднее: "У нас все еще политические конвульсии. Все иностранные державы ополчились на нас, чтобы нас раздавить". {Ibid., p. 574.} Характерно это местоимение "мы", "нас", настойчиво, постоянно повторяемое: Парни не отделяет своей судьбы от судьбы французской республики, хотя и возвращается в каждом письме к мечте: уехать бы на остров Реюньон, поступить учителем в школу, преподавать там арифметику, историю, географию и словесность, даже просто грамоту! В то же время имеются сведения и о том, что в грозном 1793 году он аристократ Парни, был вице-президентом трибунала, во главе которого стоял Фукье-Тенвиль, {Об этом сообщает Р. Баркиссо в комментарии к публикациям писем Парни ("Revue d'histoire litteraire de France", t. 37, 1930, p. 243).} знаменитый общественный обвинитель, сам погибший на эшафоте в 1795 году. Может быть, этот эпизод и имел в виду Шатобриан, когда сетовал на то, что Парни превратился в "презренного революционера", и в этом видел измену Парни аристократизму. Как можно судить по фактам, Парни оставался вереи себе, своим убеждениям. Конечно, он был аристократом. Конечно, издавая свои первые книги, он с известной горделивостью подписывал их "шевалье де Парни". Но не следует забывать, какова роль передовых дворян в революции. Был же дворянином и Мирабо! Правда, сохранился анекдот, очень пикантно рисующий умонастроения той поры: Мирабо, вернувшийся домой после того, как он проголосовал за отмену дворянских званий, ущипнул за ухо своего камердинера и, хохоча, громогласно провозгласил: "Надеюсь, плут, для тебя я по-прежнему - господин граф!" Подобная двойственность характерна и для Парни. И все же Р. Баркиссо едва ли прав, утверждая: "Он должен был родиться на двадцать пять лет раньше, блистать при дворе Людовика XV, общаться с Вольтером и энциклопедистами и коротать между "Казармой" и Малым Трианоном благообразную, беззаботную и обольстительную старость, которая не была бы принуждена терпеть Робеспьера и одобрять Бонапарта". {Ibid, р. 243.} Нет никакой надобности отправлять Парни к предшествующим поколениям - он был человеком своего времени и с этим временем находил общий язык.
