***Седой учитель начальных классов в пиджаке с заложенным рукавомрассказывает о княгине Ольге и ее хитроумной мести древлянам,а я гляжу за окно, где крыши косым отсвечивают огнеми голуби уличные, кружась, над городом носятся деревянным.Когда ж это было? Страшно представить: тысячелетье тому назад,а любовь, разорванная войной, верна все так же и вероломна,и голуби, бедные мировестники, все так же в гнезда свои летят,и все еще И́скоростень горит, и зарево буднично и огромно.И пол-Европы лежит в руинах, но, хоть все зарева погаси,неугасимое что-то брезжит, и синевою исходят лица,и та княгиня: — Си первое вниде в Царство Небесное от Руси, —и однорукий, и мы со всеми — в одном походе, и он все длится.А палец выбрал уже цитату, но указующему перстутак мало, видимо, было карты, а зримый образ так исковеркан,что длань, продолженная указкой, пронзила пикою пустоту:— Не в мести правда, а в искупленье! — и вышла где-то под Кенигсбергом.И было тихо, но где нам было постичь всю долгую скорбь его?Для всякой правды свой час, и ныне в ту даль я всматриваюсь из этой.И он свидетель, и я свидетель — мы все свидетели, но чего?Чего-то высшего мы коснулись своей бедой и своей Победой.Ведь даже тот, кто звездой отмечен, помечен свыше еще крестом,и кровь, пролитая в правой битве, все кровь — и ждет своего ответа,но где последнее воздаянье — не в рукаве ли его пустом?где память сердцу и утешенье — не эта орденская ли мета?И я, поживший на этом свете и тоже тронутый сединой,я вижу сердцем десятилетним тот класс и строгие наши лица,и как молчали мы потрясенно, виной настигнутые одной,и друг на друга взглянуть не смели, боясь увидеть в них те зарницы. [343]1982Давид Самойлов, 1920—1990
