История Масады и архива Рингельблюма – это семенохранилища, из которых мы можем черпать бесконечно. Как и моя мечта попасть в прошлое и предупредить жителей в бабушкиной деревне: «Вы должны что-нибудь сделать!» Как и успех миссии Карского в том, чтобы передать Франкфуртеру собранные сведения, но ее провал в том, чтобы до него достучаться. Перед лицом беспрецедентной угрозы мы можем обратиться за помощью к истории. Мы также можем обратиться к будущему. В последних строках «Неудобной правды» Ал Гор говорит: «Будущие поколения наверняка найдут повод спросить себя: «О чем думали наши родители? Почему не очнулись, пока еще не было поздно?» Мы должны услышать этот вопрос уже сегодня».
Мы можем стряхивать пыль со свидетельств из прошлого, слушать свидетельства в настоящем и представлять свидетельства из будущего. Но этого недостаточно, чтобы они нас убедили. Нам нужно обратиться в другую веру.
Ной, на которого ссылаются проекты по созданию банков ДНК, был первым человеком, родившимся в мире после смерти Адама – первым человеком, у которого не было собственных воспоминаний об Эдеме. Он был первым человеком, пришедшим в мир, где существовала естественная смерть, первым, кто жил, зная, что должен умереть.
Написано, что «Ной был праведником[316], беспорочным в своем поколении». Почему «беспорочным в своем поколении», а не просто «праведником»? Потому что и праведность, и вина существуют только в контексте. Быть хорошим человеком в Нормандии 6 июня 1944 года – не то же самое, что быть таковым в продуктовом магазине в 2019 году. Варшавское гетто предъявляло несколько другие требования, чем ураган «Сэнди». Питаться безупречно пару поколений назад – не то же самое, что питаться безупречно в эру промышленного животноводства. Точно так же, как возникшая ситуация может вдохновить на истерическую силу, она может вдохновить на беспрецедентный моральный отклик – и потребовать его. То, что мы обязаны сделать, должно ответить на то, что сделать необходимо.
Ной описан как
Но век – это практически невозможно долгое время для того, чтобы поддерживать веру. Представьте, каково было Ною все эти годы – каждый день его обзывали сумасшедшим, каждый день он отдавал себя без остатка (вкладывая свой труд, свои ресурсы, свои помыслы) тому, что нельзя было доказать. Чем больше времени проходило с повеления Бога, чем более «отдаленным» ощущался его приказ, тем, вероятно, труднее было поддерживать необходимую преданность делу. Это наверняка требовало постоянного внутреннего диалога и неиссякаемого количества просьб о прощении. Стало бы наше гражданское население участвовать в затемнении ради войны, которой суждено было случиться лишь через сто лет?
И все же Ною повезло больше, чем нам. На постройку ковчега у нас осталось намного меньше века, может быть, у нас осталось лет десять, чтобы осуществить все изменения, которые мы еще не сподобились честно обсудить друг с другом или с самими собой. И, в отличие от Ноя, нам придется делать это без веры. Нам предстоит не только заставить себя действовать, нам нужно выбрать, какой ковчег соорудить, – и все это без указаний свыше. Наш ковчег может быть космическим кораблем для колонизации Марса. Он может быть банком семян, чтобы начать все заново после коллапса растительной жизни, или банком ДНК, чтобы начать все заново после коллапса жизни животной. Он может быть актом коллективного самоубийства. Или волной коллективного действия.
После того как вода схлынула, Бог явил радугу в качестве символа своего завета всему сущему никогда больше не разрушать землю – отныне эта планета станет нашим единственным домом. «Я полагаю радугу мою в облаке в знак Завета между мною и Землею, и отныне, когда наведу я на Землю облако, в облаке явится радуга. И тогда я вспомню Завет мой между мною и вами и всяким живым созданием во всякой плоти, и никогда больше вода не обернется Потопом во истребление всякой плоти. И будет радуга в облаке, и я увижу ее, чтобы помнить вечный Завет между Богом и всеми живыми созданиями во всякой плоти, какая есть на Земле».
