— Пора и нам. — Варлаам решительно затряс за плечо задремавшего Витело. — Мне заутре в Перемышль скакать. Да и тебе нечего тут засиживаться. Ну, пошли, пошли!
Он поднял захмелевшего товарища, помог ему сойти с крыльца и кликнул челядина.
— Сопроводи во дворец княжеский человека. Перебрал ола.
Хмуря чело, Низинич долго смотрел вослед нетвёрдо вышагивающему по дороге ляху.
«Свидимся ли ещё когда?» — вопрошал Варлаам сам себя и ответа на этот вопрос не находил.
На душе было тяжко, муторно, тревожно.
Первой заботой Варлаама, как только воротился он в Перемышль, стали соляные склады, разбросанные за городом, на правом берегу Сана.
Низинич велел не мешкая перевезти всю соль в крепость, под защиту городских стен. Соль была одним из главных богатств Червонной Руси. Солью издревле славилась Галицкая земля на весь белый свет. Покупали русскую соль и в Кракове, и в Праге, и в германском Регенсбурге, и в далёком Поморье. Достанется соль татарам — и тогда оскудеет, обнищает и купец, и простой людин, и сам князь.
Варлаам без устали сновал на запаленном коне вниз-вверх по шляху, торопил грузчиков, возчиков, а иной раз и сам тягал на спине тяжеленные мешки или брался за деревянную лопату и сыпал хрупающую соль в застланную рядном[220] телегу.
Шум, гам, лошадиное ржание, клубы пыли над дорогой, нещадно палящее солнце, песок на зубах, пот, струящийся по грязному, чёрному от загара лицу — так проходили дни, один за другим.
Народу в Перемышль стекалось множество. Прослышав о татарском походе, людины из окрестных деревень, собрав скудный! скарб, теснились у городских ворот. Здесь царило настоящее столпотворение, скрипели возы, мычали коровы, блеяли овцы. Стражи, охрипшие от криков, призывали люд к спокойствию и порядку. Но напрасными были их увещания. Толпа всё прибывала, возы и телеги сталкивались, наезжали одна на другую, ломались, то и дело меж прибывшими вспыхивали драки, кое-где зловеще посверкивали ножи и топоры.
«А страшно, когда беснуется толпа, — думал Варлаам, оглядывая с коня многоцветье сряд, шапок, убрусов. — Вот ринутся, затопчут, и костей не соберёшь. Что один человек в сравнении с этой толпой?! Ничто! Песчинка, пыль! Но ведь у каждого — мысли свои, переживания, мечты. Каждый из нас — Божье созданье. Вот потому и страшно... Страшно, когда буйствует стихия толпы — загадочная, неуловимая, могучая, сметающая всё на своём пути».
Наконец, кое-как обустроились. Прибывших разместили в городе, под стеной, некоторые даже расположились на телегах прямо на посадничьем дворе. Варлаам разрешил, но усилил охрану.
Теперь перед ним встала во весь рост другая забота — как сию ораву, на случай долгого сидения за закрытыми вратами, прокормить.
Посадник осмотрел амбары, кладовые, послал тиунов в сёла за Саном. Нескольких тороватых купцов направил в соседнюю Польшу с тайным наказом — купить зерна.
Про себя Варлаам с удовлетворением отметил, что наказы его выполняли люди быстро, не медлили. То ли страх перед татарами заставлял их торопиться, то ли в самом деле его уважали и ценили.
В разгар лета гридень привёз нацарапанную на бересте грамоту от Витело. Лях на латыни немного высокопарно сообщал, что княжеский двор переехал из Галича во Львов, что город хорошо укрепили и что прекрасноликая Анфиса-Сохотай шлёт ему пожелания счастья и удачи.
Читая грамотку, Низинич грустно вздыхал. Как далеко теперь от него Сохотай, Витело и всё с ними связанное? Когда же пройдёт, схлынет, в конце концов, грозное лихолетье?! Хуже всего было сидеть здесь, за воротами Перемышля, и ждать... Ждать невесть чего.
...Сначала возник гнетущий тяжёлый запах, какой всегда исходит от множества немытых, пропахших потом тел, затем потянулся из низин за рекой горьковатый дым пожарища. С крепостной стены хорошо просматривались окрестные холмы, на их пологих вершинах показывались время от времени конные ертаулы. Лихие всадники-уланы в калантырях и юшманах[221], с копьями, увенчанными флажками, галопом взмывали ввысь, круто останавливались, быстро оглядывали город и с гиканьем, взметая пыль, так же быстро скрывались из виду, растворяясь за туманным окоёмом.
Ратная гроза близилась с каждым днём и часом. Варлаам ждал развязки с унылым пониманием неотвратимости и невозможности что-либо здесь изменить, на что-либо повлиять.
Наконец, однажды поутру гонец — татарин в мохнатой бараньей шапке и в бурке на плечах, — подскакал к воротам и, высоко задрав голову, отрывисто прокричал:
— Боярин Варлаам! Твоя каназ повелевает! Иди в стан царевича Тула-Буки!
«Ну вот. Дождались. Требует к себе. Ну да, пусть так. Перемышля бы не тронули!» — Варлаам отдал короткие распоряжения дружинникам и с пятью верными людьми выехал из города.
Стало страшно, вспомнилась поездка к Ногаю, отрубленная голова Ивайлы, кровь, стекающая по ханским пальцам, хриплые гортанные слова, кислый запах кумыса и овчины.
Мимо проплывали разграбленные деревни со следами пожарищ.
