Наконец, за спиной осталась Червонная Русь, кони ступили на Угорскую землю. Где-то далеко впереди, за перевалами, за стремительными реками простирались равнины Паннонии[222] с хуторами, разбросанными по степи, с укреплёнными каменными замками и широким разливом Тисы и Дуная.
А пока попадались первые венгерские селения с домами, крытыми черепицами, а то и просто соломой, по большей части брошенные ушедшими в неприступные горные места жителями. В одном из сёл татары Эльсидея обнаружили в кошаре нескольких овец. Их тотчас зарезали, поджарили на костре и съели.
В тот вечер обильно лился в кожаные чаши кумыс, пламя отбрасывало блики на беснующихся, упившихся, обожравшихся степняков. На душе у Варлаама было жутко, гадко. Вместе с Тихоном они отошли в сторону от костров и присели на холодные валуны над кручей.
Вокруг мрачными тенями нависали горные пихты. Корнями они цеплялись за расщелины скал, а свои мохнатые ветви-лапы широко распростёрли над Варлаамом и Тихоном, словно пытаясь захватить их, сжать, стиснуть в богатырских объятиях.
— Как думаешь, исполнят поганые завет Чингисов? — спросил вдруг Тихон, оборвав продолжительное молчание.
Варлаам передёрнул плечами.
— Может, и так. Хотя навряд ли. Они — добрые воины, но хороши только на открытых и ровных местах. А в горах... И чехи, и грузины их били. Нет, не осилить татарам гор... Но угров, может, и покорят. Побьют, сёла разорят.
— Шум какой-то тамо, у костра, — прислушавшись, с внезапной тревогой заметил Тихон. — Пойдём-ка поглядим.
Они поспешили к поляне, на которой раскинулся татарский стан.
Крики усиливались, тёмные тени скользили в мерцающем свете пламени, внезапно раздался пронзительный женский визг.
Двое татар у шатра рубили саблями какого-то воина в блестящем нагруднике, который, упав навзничь, отражал удары слабеющей дланью с коротким прямым мечом. Рядом возле костра ещё несколько ордынцев во главе с Эльсидеем рвали саян на полной простоволосой женщине. Та, отчаянно отбиваясь, дико вопила от ужаса. Что-то в этой женщине-угринке показалось Варлааму знакомым.
«Матрёна!» — вдруг обожгла его страшная догадка.
Дальше всё произошло, как будто в одно короткое мгновенье. Тихон очертя голову рванулся к костру и, расталкивая татар, с саблей в деснице понёсся к женщине.
— Матрёна, я тут! Беги вборзе отсель! Матрёна! — закричал он.
Ударом плашмя по голове он сбил с ног одного из ордынцев, оттолкнул прочь Эльсидея, но двое татар, покончившие с лежащим ратником, налетели на него сзади. Одного из них Тихон скинул с плеча, но в тот же миг опомнившийся Эльсидей в бешенстве рубанул его кривым клинком.
Тихон резко остановился, выронил из руки саблю и с приглушённым хрипом медленно осел наземь. Лицо его заливала кровь. Матрёна тяжело рухнула на него сверху. Подъехавший из темноты к месту схватки конный сторожевой ордынец с бесстрастным лицом ткнул её копьём в спину.
Другой татарин носком сапога пнул голову Тихона и прохрипел, обращаясь к Эльсидею:
— Урус мёртв! Хороший удар, бек!
— Уберите отсюда этих ополоумевших собак! — злобно прорычал, вбрасывая оружие в ножны, Эльсидей.
Варлаам, стиснув кулаки, безмолвно наблюдал за кровавой развязкой. Первой мыслью его было броситься вослед Тихону на помощь Матрёне, но внезапный страх сковал его движения и волю и заставил застыть на месте, прислонившись спиной к стволу сосны на опушке горного леса. Страх опутывал его липкой паучьей сетью, из-под шлема-мисюрки катился по челу градом пот, зубы отбивали дробь. Сердце в груди бешено колотилось, Варлаам слышал его отчаянный стук и оцепенело смотрел, как нукеры оттаскивают тела убитых от костра.
В душе не было ничего, кроме страха, и ещё сидела внутри трусливая осторожная мысль: «И меня бы, как Тихона, если бы побежал!»
Потом страх прошёл, отступил, место его занял горький стыд от своей трусости и беспомощности, а ещё возникла безмерная жалость к погибшему товарищу. Варлаам не выдержал, закрыл лицо руками и разрыдался. Тотчас вспомнились годы совместной их учёбы в Падуе, служба в Перемышле у князя Льва, поездки в Литву и в Польшу, поход на Трайдена. Сколько прошли они плечом к плечу вёрст, сколько невзгод пережили, и вот... Уму непостижимо! Тихон мёртв!
«А что же я?! Как я ничтожен! Лучше было бы погибнуть под ордынскими саблями, чем стоять и смотреть, и бояться! Как заяц трусливый!» — От осознания своей никчемности Варлааму становилось ещё горше.
Но вот и жалость, и стыд отхлынули, сменились внезапной вспышкой гнева.
«А что, если сей же час напасть и убить Эльсидея?! Пусть хотя бы его одного! Ведь он — убийца Тихона! А потом — пускай меня убивают! Так будет честнее!»
Но гнев покинул Варлаама так же быстро, как и возник.
«Нет, глупо. Погублю и себя, и гуцулов, и своих перемышлян. Нет, надо по-другому».
Стараясь держаться как можно хладнокровней, Варлаам шагнул к ордынцам. Примирительным жестом остановил нукеров, готовых обнажить оружие, обернулся к Эльсидею.
— Дозволь, достопочтимый, похоронить этих людей, — вежливо попросил, глядя прямо в лицо разгневанного нойона.
Ответа пришлось ждать довольно долго.
