— Они поговорили? — спросил я, заворачивая за угол и встречая старика на низеньких порожках.
— Да, — ответил тот односложно.
— Хорошо.
Вместе мы прошли внутрь дома.
Анахиты не было. Она возилась с забеспокоившейся визитом незнакомца дочкой. Бледнов сидел на табурете у стены и безотрывно смотрел на меня.
Он не говорил ни слова. Лицо его было будто бы высечено из камня. Глаза — внимательные, холодные. В них читалась яркая неприязнь, которую испытывал ко мне этот молодой офицер.
Муаммар тяжело и устало прошел к своему месту. С трудом уселся на подушки и взял кисет с небольшого сундука с плоской крышкой. Достал тонкую бумагу и щепотку табака. Стал крутить себе самокрутку.
Я тоже молчал, глядя на Бледнова. Ждал, чего же он мне скажет.
— Я не могу на это пойти, — сказал наконец лейтенант. — Не могу подвергать свою семью такой опасности.
Я ожидал от него подобного, совсем еще юношеского максимализма. Потому не удивился.
Только покивал.
— Жаль вас расстраивать, товарищ лейтенант, — начал я. — Но вы уже подвергли свою семью опасности. Более того — она в опасности с самого своего появления.
— Если все, как ты говоришь, то душманы уйдут. Они провалились по всем фронтам. И я больше не хочу лезть во все эти шпионские дела, — возразил Бледнов. — Мы будем просто жить. Жить в спокойствии, пока я не придумаю, как вывезти Анахиту и Катю отсюда.
Бледнов нахмурился. Посмотрел на меня волком.
— Если ты, конечно, не расскажешь о том, что сегодня узнал.
— Война продолжается, — я не поддался на провокацию Бледнова. — И как бы вы ни хотели выдавать желаемое за действительное, домой к этой женщине могут прийти в любой день. Могут приспешники этого Кандагари. А могут и просто соседи. Ведь как-то душманы узнали о том, что здесь живет дочка советского офицера и афганской женщины. Не так ли? И Кандагари был тем человеком, который удерживал этих людей от их шариатского правосудия. А что удержит теперь?
— Если мы согласимся на твое предложение, их все равно ничего не удержит… — выдохнул Бледнов.
— Удержит, — кивнул я. — Покровительство этого Кандагари удержит. А что он рано или поздно объявится — я уверен. И тогда ты и твоя жена сыграют ключевую роль в нашей с ним игре. Возможно, вы даже поможете нам добраться до проповедника.
Бледнов поджал губы. Потом вздохнул и покачал головой. Посмотрел на меня полными боли и досады глазами.
— Да откуда в тебе это, Селихов?
Я ничего не ответил на этот его явно риторический вопрос.
— Сколько тебе лет? Восемнадцать? Двадцать? — продолжал политрук. — Откуда в твоей молодой душе столько… столько холода? Столько расчета? Ты без всяких сомнений готов бросить женщину с ребенком, бросить молодую мать в это опасное дело… Откуда, скажи, откуда ты такой взялся?
— А какие еще у вас есть выходы из положения, товарищ лейтенант? — спросил я. — Я вижу — либо смерть, либо бегство и смерть.
— Не пытайся меня пугать! — встал Бледнов. — Не пытайся! Хорошо же тебя вымуштровал твой командир! Этот Муха! Я сразу понял — нет в нем ничего человеческого! Он как автомат, который только и может, что воевать! И ты такой же!
Бледнов схватился за голову. Стал бродить по комнате и приговаривать самому себе:
— Подумать только! Они готовы заставить молодую мать заниматься опасной оперативной работой! Жизнью рисковать! Да что ж вы за люди⁈ Что ж вы за люди-то такие⁈
Мы с Муаммаром молчали. Просто следили за тем, как растерявшийся лейтенант бессильно слоняется туда-сюда.
Старый Муаммар медленно затянулся самокруткой. Выпустил густой, вонючий дым. Взгляд его оставался спокойным и безэмоциональным. Почти таким же, как мой.
— Если я не соглашусь, ты нас сдашь, так? — вдруг остановился Бледнов. — Ты доложишь Мухе про все, что узнал сегодня. Да?
— Вы спрашиваете, хочу ли я обречь вас на трибунал, а Анахиту на смерть? — спросил я.
— Да! Это я и спрашиваю!
— Нет. Не хочу, — сказал я. — Во-первых, в этом нет смысла. Во-вторых, мы упустим возможность.
— Возможность узнать что-то о вашем проповеднике⁈ — крикнул Бледнов.
— Мы — да, — ответил я, не поводя и бровью. — А вы упустите возможность спастись.
Бледнов остолбенел. Его бледное лицо вытянулось от изумления.
— Молодой Волк говорит правильно, — вклинился вдруг Муаммар.
Бледнов резко, так, будто бы его ударили в спину, обернулся к старику. Даже открыл рот.
— Бежать — значит сказать всем вокруг, что ты виноват, — сказал Муаммар. — Остаться и драться — значит не опускать рук и схватиться за шанс.
Старик снова приложил узловатые пальцы с самокруткой к губам. Затянулся. Ее уголек ярко разгорелся, побежал по тельцу папиросы, оставляя за собой пепел.
— Я бы дрался, — сказал Муаммар, когда снова выдохнул дым. — Потому что драться — это единственная возможность остаться живым.
— Я согласна, — вдруг раздался тихий, подрагивающий голос Анахиты.
Бледнов снова обернулся. Уставился на свою жену.
Девушка стояла в дверях, немного опустив голову и плечи. Скромно сложив руки на животе.
— Аня… — тихо прошептал Бледнов.
— Я согласна, — повторила девушка.
— Ты не понимаешь, что говоришь… — Бледнов подошел к ней, постарался коснуться лица.
