Второй внук Малика — Насим молчал. Высокий, костлявый, словно скелет, но все равно крупный мужчина молча сопровождал своего дедушку. Он походил на безмолвного и послушного стража, тенью ходившего по пятам за старейшиной.
— Нет, Ясин. Не пойдут, — проговорил Малик Захир хрипловатым, усталым голосом.
— Выходит… Выходит, мы ходили к Абдуле зря? А я говорил тебе! Говорил, позволь мне самому поговорить с Абдулой! Этот старик — трус! Я бы быстро убедил его выдворить шурави со двора! Тогда им бы ничего не осталось, как…
— Нет, Ясин, — возразил Малик спокойно, — не зря. Я посмотрел на шурави своими глазами. По крайней мере на одного из них. А еще — поговорил с ним. И скажу тебе…
Малик остановился. Его внуки тоже замерли рядом со стариком.
— … Скажу тебе, что молодой шурави не испугается тебя, Ясин. И теперь будет защищать Абдулу, если придется.
Ясин неприятно скривил губы.
— Ты же знаешь, дедушка. Во всех кишлаках округи нет мужчины, кто бы осмелился меня…
— Этот осмелится, — вздохнул старейшина. — Еще как осмелится. И тебе, любимый мой внук, точно с ним не совладать.
Ясин нервно выдохнул. От того его широкий, плоский нос сделался еще крупнее.
— Так что? Значит, все зря? Аллах подкинул нам такую возможность, а мы ей не воспользуемся?!
Малик Захир тепло улыбнулся своему внуку.
— Тише, Ясин. Не кричи. Наберись терпения и…
— Я могу набраться, — покачал головой молодой Ясин, — но ты же и сам знаешь, дедушка, что Шахин — не терпеливый человек. Крайне не терпеливый. И если не будет добычи — он уйдет. А уйдет — мы ничего не получим!
Малик Захир терпеливо выдержал импульсивный порыв внука. Потом наградил его таким суровым взглядом, что вспыльчивый Ясин будто бы скукожился. Внук был на две головы выше старого Малика. Но теперь, под властным взглядом старика, он казался маленьким и незначительным.
— Наберись терпения, мой любимый внук, — продолжил Малик. — То, что не удалось нам, сделает за нас кишлак. И тогда Шахин получит своих шурави. А мы — свою долю.
В маленьком доме Абдулы стало тихо. Мариам застыла во входе в женскую часть дома. Мальчишка Карим уставился на меня, совсем по-детски округлив глаза.
Старый Абдула молчал. Молчал и смотрел на меня.
— Почему? — спросил я, когда решил, что молчание наше затянулось.
На лице Абдулы заиграли желваки. Он почти до бела сжал свои крупные обветренные губы. Потом вдруг позвал:
— Карим…
— Да, отец? — Мальчишка тут же встал из-за стола.
— Проверь сарай. Посмотри, все ли засовы на месте.
Мальчик, не сказав ни слова. Кивнул, но несколько нехотя. Потом направился к выходу из дому. Прежде чем уйти, бросил на меня мимолетный и очень озадаченный взгляд.
— Мариам, — как только за спиной Карима захлопнулась дверь, сказал Абдула. — Проверь нашего раненого гостя. Не требуется ли ему чего.
Девушка тоже ничего не сказала отцу. Только кивнула и собралась было вернуться в женскую, но я ее остановил.
— Лучше не стоит, — сказал я, заглядывая Абдуле в глаза.
Мариам замешкалась. Абдула ничего мне не сказал. Ничего не возразил. Он только смотрел в ответ.
— Убери со стола, Мариам, — после недолгого молчания проговорил, наконец, Абдула.
Мариам не издала ни звука. На этот раз даже не кивнула. Она только направилась к столу.
— Саша… — кратко бросил Абдула и направился в женскую комнату.
Обернувшись, он позвал меня за собой.
Мы вошли.
Тарик Хан, казалось, спал, лежа на спине и свесил прикрытую покрывалом руку. Он не выказывал совершенно никакой внешней активности. Сложно было сказать — притворяется этот человек или же и правда спит. Его ужин оказался нетронутым. Чашка с фасолью, прикрытая лепешкой, мирно стояла у «изголовья» его настила.
«Должно быть, рука его жутко затекла, — подумал я. — Ну ничего. Пускай помучается».
Абдула отошел к окошку. Уставился наружу, стараясь проглядеть бычий пузырь и темноту вечера, что была за ним. Здесь, в женской, стояла полутьма. Свет давала лишь небольшая коптилка, представлявшая собой миску с жиром и промасленной щепой.
Она стояла в углу и неравномерно освещала комнату. Освещала так, что стена с окном оказывалась почти в полной тени.
— Подойди, прошу, — сказал Абдула тихо.
Я приблизился.
Абдула помолчал еще немного. Помолчал, как бы решаясь заговорить. Потом, наконец, начал:
— Малик Захир… Не простой человек. Он тот, кому лучше не переходить дорогу.
Я молчал, не перебивал. Только смотрел на старого пастуха. Тот, будто бы не решался взглянуть на меня. Он ссутулился, немного опустил голову.
— Я всегда рад помочь гостям. Рад помочь вам, советским солдатам, — продолжал Абдула. — Советские люди много сделали для меня в жизни. От них я слышал и получал только хорошее.
Старик наконец поднял взгляд. Посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд этот был странным. Не таким, каким бывал обычно у этого человека. Не было в нем теплоты или задумчивой мечтательности, делавшей глаза Абдулы какими-то стеклянными. Зато в них была решимость. А еще — страх. И последнего оказалось намного больше.
— Но? — спросил я.
