— Но моя семья всегда будет для меня самым главным, Саша, — сказал он. — Самым важным в жизни. И сейчас, видит Бог, я чувствую, что над нашими головами сгустились тучи.
— Я понимаю, — сказал я, не поведя и бровью. — Понимаю, Абдула.
Старик снова поджал губы. Устало засопел.
— Я обещаю, что отведу от вас беду, — сказал я несколько тише. А потом глянул на Тарика Хана.
Пакистанец казался мирно спящим. Даже слишком мирно. Лицо его побледнело и осунулось. Если бы не равномерно и едва заметно вздымавшееся покрывало на его груди, можно было бы подумать, что он мертв.
— Спасибо, Саша, — на выдохе пробормотал Абдула.
Я видел, как он боится за свою семью. Видел, как хочет защитить ее. А еще видел, насколько стыдно ему говорить мне такие слова. Насколько стыдно делать такие намеки. И все же я и правда понимал старого пастуха. Понимал и даже не думал держать зла.
— Что в нем такого? — спросил я, когда мы немного помолчали. — Что такого в этом старике, что ты боишься его?
Абдула нахмурился.
— Он… Он очень уважаемый человек в кишлаке и…
— Страха в твоих глазах было гораздо больше, чем уважения, — сказал я.
Абдула даже вздрогнул, услышав эти мои слова. Правдивые слова. Вздрогнул так, как вздрагивают, когда слышат печальную правду, от которой всеми силами стараются оградиться.
— Не думаю, что эти его родственники могут нагнать на тебя такой жути, — сказал я. — Нет… Только не они… Тут что-то другое.
Абдула поднял взгляд к беленому потолку. Почему-то сощурился, словно от солнца. Он недолго помолчал, моргая так, будто пытался что-то высмотреть на стене, над окошком. Я понимал — он думает. Думает, стоит ли мне рассказывать. Взвешивает все за и против.
Старик все же решился. Но заговорил он при этом тихо, почти шепотом. Будто бы каждая стена в доме могла его услышать.
— Несколько лет назад, — начал он, — у Малика Захира случилась ссора с одним мужчиной из нашего кишлака. Звали того мужчину Бехзад, и он был землевладелец. В его владении были пастбища и плодородная земля. И поссорился он с нашим старейшиной из-за одного плодородного участка у реки. Малик Захир упорно уговаривал Бехзада продать этот участок, но Бехзад не хотел.
Абдула замолчал и сглотнул. Потом облизал пересохшие губы.
— А потом?
— А потом, — продолжил он, — Бехзад пропал. Его не было три дня, пока пастухи не нашли его тело в одном из ущелий. Он погиб.
Старик снова прервался. Видно было, что ему совсем не просто рассказывать эту историю. Что ему страшно. Я не торопил.
— Бехзад умер не просто так, — заговорил наконец Абдула. — Его пытали перед смертью. А потом застрелили, как собаку. У Бехзада осталась молодая жена по имени Зейнаб и двое малолетних детей.
Абдула опустил взгляд от стены. Глянул, наконец, на меня.
— И Зейнаб очень быстро избавилась от той земли. Продала ее старейшине. Без мужа ей было тяжело справляться и с остальной землей. Потому постепенно Зейнаб избавилась и от остальных участков.
— И все их она продала старейшине Захиру, — догадался я.
Абдула кивнул.
— Да. Но Захир платил мало. Совсем мало. И совсем скоро бедная Зейнаб оказалась на пороге нищеты. Раньше она помогала мужу обрабатывать овечью шерсть, которую он продавал на рынке, в кишлаке, не так далеко отсюда. Но без мужа она перестала этим заниматься. Теперь у нее едва получается прокормить себя и своих детей. А вскорости, когда зерно, которым ей платил Малик, и вовсе кончится, она и ее дети станут голодать.
— Убийство Бехзада — дело рук старейшины? — Тихо спросил я.
Абдула не заговорил, но утвердительно покивал.
— Все знают это, — сказал он, — но все молчат. Знают, что Малик Захир плотно спелся с Ахмадом Шахидом — главарем душманской банды, что гнездилась в горах неподалеку. Люди говорят, овцы, которыми владел Бехзад, достались Ахмаду.
— Ахмаду? — спросил я. — Это его банду разгромила Советская Армия?
— Да, — кивнул Абдула. — Колонна проходила по дороге, что пролегает над кишлаком. Бандиты Шахида напали, но получили отпор. Советские солдаты уничтожили всех.
Старый пастух поджал губы. От этого ноздри его широкого носа раздулись еще сильнее. Он немного нервно засопел.
— Но поговаривают, что сам Ахмад Шахид остался жив. И новая банда появилась в этих местах. Пусть они сидят теперь дальше от нашего кишлака, а численность их меньше… Но люди поговаривают, что их по-прежнему возглавляет Шахид. А Малик Захир, — Абдула бросил на меня беспокойный взгляд, — А Малик Захир до сих пор сношается с ним.
Я снова глянул на Тарика Хана. Предводитель призраков пошевелился, заворочался. Перевернулся на спину. Но глаз не открыл. Я понимал — он не спит. Он слушает. Внимательно слушает. А еще — мотает на ус все, что, по его мнению, может быть полезным хитрому Призраку.
— Почему, по-твоему, мы стали интересны старейшине? — спросил я. — Из-за ненависти к советам?
— Нет, — покачал головой Абдула, — Малик Захир всегда был притворно вежлив и доброжелателен к советским воинам.
— А что тогда? — кивнул я Абдуле вопросительно.
Абдула ответил не сразу. Несколько мгновений он как-то странно помялся. Но потом все же сказал:
