— Да как вам сказать насчет тишины, — отозвался он. — Был и у нас как-то случай. Задержание, одним словом. Все произошло среди бела дня. К норвежскому шлагбауму подъехал на велосипеде человек, одет плоховато, вроде рыбака. Ну, у них с границей обращение более вольное, чем у нас: в воскресенье толпы из Киркенеса приезжают поглазеть на советскую сторону.
Стоят, щелкают фотоаппаратами невозбранно.
Поэтому их часовой охотно вступил в разговор с велосипедистом. Тот показывает ему какие-то бумажки, но, видимо, все не те. Вытащит одну, потом за другой лезет, а сам потихоньку велосипед вперед толкает; норвежец, не прекращая разговора, машинально идет рядом. А когда уже осталось полтора шага до нашего погранзнака, тот как рванет и за мгновение ока перескочил границу. Норвежский часовой замахал руками, забегал, а что теперь сделаешь?!
Наш часовой принял его, как говорится, в свои объятия и тотчас вместе с велосипедом — в будку. Звонит мне на КПП. Я бегом. Норвежец радостно кивает и без умолку трещит по-своему. А на норвежской стороне тоже переполох: часовой сообщил в Киркенес, оттуда полиция по телефону дала предписание местным норвежцам с нашего строительства: если возможно — вернуть перебежчика. Смотрю: идут четверо прямо к будке. Я выхожу навстречу. Они иногда ведут себя прямо-таки нахально. Вот и сейчас думаю: а как быть, если они попробуют ворваться в будку и силой перебросить его назад? Ведь расстояние всего несколько шагов! С четырьмя-то мы еще справимся, как бы больше не подошло.
Спрашивает у меня инженер по-английски, здесь ли перебежчик. Вообще-то мы с ним часто разговаривали; он знает, что я учу английский. Но тут я вежливо отвечаю, что не понял. Он терпеливо, чуть не по складам, снова повторяет вопрос. Я опять не понимаю.
А велосипедист болтает в будке вовсю; голос его далеко слышно. Бился, бился со мной инженер, пошел снова за инструкциями к телефону. Норвежский часовой-разиня за шлагбаумом, как на углях прыгает, так, кажется, и съел бы глазами будку вместе с велосипедистом! Я тоже хочу, чтобы у меня его поскорее забрали. Наконец приходит отрядный газик, вывели мы велосипедиста с задней стороны из будки, посадили вместе с велосипедом, ну и я снова стал все понимать по-английски.
— А что это был за человек? Зачем перешел?
Александр Никитич пожимает плечами:
— Кто же его знает. Говорит: шел искать работу, русских любит. Документов никаких при себе не имел. Только вырезки из газет, где о Советском Союзе что-нибудь сказано, да чистый бланк советского посольства в Норвегии. Сначала-то он был веселый, а как скомандовали «руки вверх», так пальцы у него задрожали.
— Может, в самом деле наивный человек?
— Все бывает. Но, возможно, и засланный на короткую, так сказать, дистанцию узнать, куда отправляют задержанного, как снимают первый допрос. Посмотреть на наш КПП: сколько на нем человек, какое расположение. Рисковать он особенно ничем не рисковал, если не установлено, что шел с враждебной целью, то есть без оружия, без карты, компаса, фальшивых документов.
Велосипедиста этого через три дня отправили обратно. Запросил о нем норвежский пограничный комиссар. Наш ответил: да, имеется.
Вот такое было происшествие. А вообще наш участок действительно спокойный.
Потом ребята-пограничники спрашивали:
— А вы напишете что-нибудь о нас?
Я отвечала:
— Но ведь вы мне ничего не рассказываете необычного.
— Если необычное случится, это, значит, потеря бдительности, — строго отозвался один юный хранитель государственной границы.
Что ему на это возразишь?!
ПОЧЕМ У НОРВЕЖЦЕВ ВОДА В РЕКАХ?
Старший инженер, тот самый, что учился на Спартаковской улице, пошел мне показывать стройку вторично, уже не с точки зрения Нибелунгов, а применительно к киловатт-часам.
Норвежцы с любопытством смотрели на незнакомую. Вообще-то все здесь примелькались друг другу и с нашей и с их стороны, так что люди рады любому развлечению.
Мне норвежцы вначале показались все на одну колодку: долговязые блондины с удлиненными лицами и светлыми бровями. Многие в рабочих комбинезонах, вроде наших лыжных костюмов, и в вязаных шапочках. Я люблю северный тип лиц и с удовольствием смотрела на сородичей Генриха Ибсена и Кнута Гамсуна. С детства во мне живет обаяние этих чужих звучных имен: Олаф, Ивар, Сигрид, Ингеборг…
Но местные жители смотрят на все проще.
