Погребальная похоть полностью

Мадэмуазель повернулась к нему в полоборота, прекрасно сознавая, как аппетитно в такой позе выглядит её бесподобный стан и гордый бюст. Под халатом на ней было строгое чёрное бельё. Он отважился и расслабленно взглянул на неё – вероятно, несколько нескромно, и заметил сейчас её мэйкап: красную помаду (очень его возбуждающую) и подведённые глаза, длинные ресницы, верхние веки были целиком обрисованы чёрной тенью, и сейчас она кокетливо, какбы стесняясь, приспустила их, надув губки. В замедленном режиме замдиректор наблюдал, как уверенно поднялись веки, обнажая пристальный взгляд больших чёрных глаз, а губки потянулись в улыбку – у Юзернейма пропал дар речи.

— Солнышко, ты не будешь против, если я сниму халатик? Так устала от этой жары!

— Пожалуйста, Сильви, не мучьте себя...

Произнёс за него, будто бы, какой-то запасной, страхующий актёр-двойник. Юм почувствовал, как в жилах разогналась кровь, а елдак норовил порвать джинсу. Мадэмуазель без всякой помпезности скинула осточертевшую тряпку, в два счёта сложила и вежливо повесила на спинку свободного стула в углу. На всей её коже блестели малюсенькие капельки пота. Он с трудом сглотнул слюну. Вот теперь суккуба-старшая с элегантностью стриптизёрши продефилировала к холодильнику, открыла верхнюю камеру хромированного гиганта, достала коробку молочного коктейля и баллончик взбитых сливок. Оставив дверцу на всю раскрытой, дабы, видимо, остужаться в морозной свежести, Сильвия не сгибая ног нагнулась, выгнув спинку, и распахнула камеру нижнюю, а точнее, открыла Юзернейму обзор на свою лучшую часть, затмевающую всё, поистине всё, абсолютно всё. Он покрылся испариной и был лихорадочно возбуждён, словно поставился метамфетамином внутривенно, и удивлялся, как какая-нибудь волшебная сила ещё не швырнула его со стула в адскую конвульсию?... Невинным голоском она спросила:

— И зачем я сюда залезла?

— Наверное, за льдом? — оперативно нашёлся актёришко.

— Ах, точно! Это всё жара.

— Беспощадная жара!

Говорил он с прекрасной, манящей ложбинкой меж сочных подтянутых ягодиц, едва ли скрывающейся за тонкой линией трусиков, старательно охватывающих, разве что, лишь её без сомнения ждущую, жаркую кисочку. Как удалось ему сидеть на месте ровно, не дёргаясь, не задрожав, не закричав – и не сойти с ума?...

Её попка начала медленно отдаляться, а спинка вырастать, послышался лёгкий хлопок закрывшейся дверцы морозилки, и вот величественная фигура в обрамлении белого света развернулась, ловким движением руки отправив захлопнуться и эту дверцу, держа в другой формочку со льдом в виде слова 'БЕСКОНЕЧНОСТЬ'. Слоумо фиксировало каждую долю секунды, дверца холодильника ещё только начинала полёт, а в её глазах он ожидал бы увидеть надменность, повеление, превосходство – и тому подобное, но она смотрела на него с таким же, должно быть, как и у него самого, восторженным интересом. У бедняги опять встало сердце, или не двигалось уже давно, было неизвестно. Фигура застыла в пространстве, но неумолимо моргнула, плавно и всё быстрее приближаясь. Теперь её глаза смотрели уверенно покоряюще, и прежде чем время вернулось в свои обыденные права, он заметил топорящиеся через лифчик сосцы. Сильвия подошла к другому стульчику, властно схватила и подвинула, развернула спинкой к Юзернейму и уселась широко раздвинув ноги. Она вынула ледышечку в виде буквы Т за верхнюю перекладину и кончиком нижней положила на кожаную обивку седушки, вплотную к своему спрятанному храму, а свободной рукой взяла со стола телефон, включила фонарик и всё это подсветила. У Юзернейма зазвенело в ушах. Уверенно и весело она констатировала:

— Ей крышка!

Ствол буквы плавился на глазах, и дошел до серединки. Юзернейму почудилось, что он смотрит замысловатый порнофильм. Она выключила фонарик и положила телефон на место, поставив локти на верхнюю дугу спинки, сложила из выпрямленных пальчиков полочку; и прилегла на неё подбородочком, направив в глаза Йуса глубокий, задумчивый взгляд. Возможно, она удивлялась, как он ещё не взял её силой? А он, кажется, уже пережил катарсис... Со всё также застывшим стальным членом. И созерцал её теперь чуть проще. Они смотрели так друг на друга какое-то время. Внезапно, совсем безмятежным голосом она озвучила вопрос:

— Ты художник?

— Не исключено. А вам как кажется?

— Мне кажется, что да.

— Кофеварка! — заметил он краем глаза.

Она резко обернулась и выключила электроплиту, поймавшую на рифлёную поверхность немного убежавшей кофейной пены.

— Ах, ну что за дура!

Он резко встал, сияя выпуклыми джинсами:

— Не ругайте себя. Наливайте, пожалуйста, а я всё вытру.

Юм серьёзно прошел и взял с раковины тряпочку, капнул воды и моющего средства, не ожидая, что она отставила в сторону кофеварку, но сама замерла на месте, оглядывая загрязнение и протянув ладонь сказала:

— Не заморачивайся, малыш, я сама – давай тряпку.

Он подошел позади вплотную, прижал своей выпуклостью её попку, обнял за животик свободной левой рукой, вторую направил в разлитый напиток, и вытирая, вкрадчиво прошептал на ушко:

— Я сказал наливайте.