Он валялся на кровати и читал газеты, а потом скачал на планшет одно из шоу Жака Кусто. Хотя она ничего не рассказала о вычислениях, необходимых для ее работы, он чувствовал, что Кусто что-то упустил.
Если бы она попыталась объяснить ему свою последнюю статью, ей пришлось бы говорить о сложности вычислений, необходимых для работы с микромиллиметром поверхности воды, двигающимся между морем и небом и являющимся одновременно ими обоими и чем-то совсем другим.
Некоторые круглые шрамы на предплечьях Азиза поросли черными волосами, некоторые розовели в свете, падавшем из крашенного белым окна. Но человека нельзя свести к одной детали – шраму, хромоте, косоглазию, если это не полицейский отчет, конечно. Его брюки и крокодиловый ремень производили гораздо более сильное впечатление. Они заставляли думать, что он способен на неожиданные поступки.
Руки у него были идеальные. Джеймс с удовольствием скосил на них глаза, когда Азиз ощупывал его сломанный нос. Пальцы пианиста: длинные, тонкие, нездешние. С маникюром. Удивительно, насколько мусульмане выделяются длиной пальцев. Так же как усы отличали маньяков нацистской Германии и Кремля, а толстые шеи – мелких аппаратчиков.
Неприятный звук – и нос встал на место по щелчку двух пальцев, большого и указательного. Азиз отступил на шаг.
– Ничего, прямо.
– Для неверного, – заметил Джеймс.
Азиз погрозил пальцем, но лицо у него было дружелюбное, не хитрое и не желчное.
Врач отмечал его травмы на висевшем на стене изображении человеческого тела. Названия костей были подписаны по-английски и по-сомалийски. Рентгеновского аппарата здесь не было.
– У меня кровь в моче.
– Ничего страшного. Пейте больше, мистер Уотер.
– Меня зовут Джеймс Мор.
– Мор? – усмехнулся Азиз. – Ну и имя.
– У него длинная история. А что будет с моим… пахом?
– Пройдет. Я буду звать вас мистер Уотер.
– Мне нужно выбраться отсюда. Вы мне поможете?
– Нет, – улыбнулся врач.
В кабинет снова вплыла медсестра и под руководством Азиза принялась зашивать порезы. Вуаль касалась его лица. Ее дыхание пахло благовониями. От нее вообще пахло благовониями. На ней были латексные перчатки. Азиз проверил швы, одобрительно кивнул, и она вышла через ту дверь, на которой не было наклейки с автоматом.
– Моя сомалийская жена, – сообщил Азиз, – нехорошо, что она касается вас, но это медицина. Мы делаем то, что должны. Пойдемте, посидите со мной.
Азиз помог ему выйти на балкон. Там было пусто. Из мечети с лампочками доносились молитвы и стук маленького дизельного генератора.
– Мне отдали коробку с вашими вещами. Нам придется продать их, чтобы заплатить за ваше лечение. Вы согласны?
– Я хочу вернуться в Найроби.
– Если будет угодно Аллаху. Откройте рот. Совсем забыл посмотреть зубы.
Азиз вручил ему какой-то стоматологический крючок, и Джеймс, следуя его указаниям, отковыривал от десен обломки зубов и песок, сплевывая кровь в металлическую чашку.
Следующие несколько дней он провел на койке в госпитале. Однажды он заметил силуэт жены Азиза, стоявшей за дверью. Он процарапал белую краску на окне и увидел припаркованные вооруженные машины и охранника, сидевшего в тени мангового дерева. Автомат Калашникова, инкрустированный бериллами, сверкал в его руках.
Однажды вечером Азиз принес тарелку с хлебом и кусками козлятины, и они поужинали вместе.
– Мне жаль, что с вами так обошлись, мистер Уотер. Большинство моджахедов необразованны. Стоило бы запретить прием мальчиков, не умеющих читать. Они должны читать Коран самостоятельно, чтобы принять решение о судьбе своей жертвы. А еще хорошо бы запретить накачивать наркотиками самоубийц с бомбами… наркотики мешают им думать.
– Такое бывает?
– Я однажды видел в Могадишо. Мне очень не понравилось. Я имею в виду, что в Пакистане тоже так поступают… А Пакистан – нелучший пример.
– Почему вы со мной разговариваете?
– Вас скоро здесь не будет, так или иначе.
– Что вы имеете в виду?
– Вас не убьют, – Азиз стиснул его руку, – Юсуф обещал.
Это были самые добрые слова, которые он слышал за время плена.
– Спасибо.
– Здесь нет ни одного образованного человека, с которым можно было бы поговорить. А еще, – голос Азиза упал до шепота, – нельзя верить сомалийцам. Даешь им денег на покупку лекарств для клиники, а они отсылают их своим детям. Оплачиваешь телефон, а они звонят родственникам. Нам, иностранцам, не понять, насколько сомалийцы замкнуты на себя. Настоящая религия Сомали – это Сомали. Они ничего не понимают в джихаде с практической точки зрения. Среди тех, кто здесь лежал, был юноша, который без раздумий отдал бы жизнь за джихад. А потом его пришел навестить дядя. Что бы он ни сказал, это оказалось для мальчика хуже смерти и хуже ада. Он поставил автомат и ушел, никому не сказав ни слова.
Джеймс кивнул. Сомали – неправильная страна. Сюда почти не приезжают иностранцы, но сомалийцы живут по всему миру. В одном селении работает Интернет, в другом люди умирают от жажды. Можно получить деньги переводом с другого конца света, но нельзя сохранить жизнь своего ребенка.
На другой вечер Азиз спросил о воде:
