– Эта рыба достигает половой зрелости за четыре десятилетия. А живет она до сотни лет – но при этом одно поколение людей почти уничтожило ее. Предположим, что Атлантике сто шестьдесят миллионов лет. На самом деле больше. Мы появились менее одного миллиона лет назад. То есть только вчера – вообще не о чем разговаривать. И при этом прямо сейчас где-нибудь в Атлантике и в других океанах какой-нибудь мужик – прости, но это всегда мужчины, сам знаешь, – уничтожает какую-нибудь отмель, которая древнее любого леса на Земле, которую он не видит и не может оценить, – собственная горячность ее испугала. Она остановилась, а потом начала снова: – За время нашей жизни были уничтожены десятки тысяч подводных гор. Да их уничтожают сразу же, как о них узнают! Донные тральщики стирают в порошок холодноводные кораллы и губки, которые существовали задолго до появления английского языка и которые содержат мощнейшие антибиотики и вещества, которые можно использовать для лечения рака. Если бы это происходило в фантастическом романе, мы сразу бы поняли, зачем, а мы не понимаем, потому что это происходит здесь и сейчас! Все скрывают деньги, которые можно на этом сделать! Кое в чем виноваты и ученые. Мы всегда поднимаем руки уже после разрушения. Некоторые ученые уходят в индустрию и предлагают наши исследования то одной компании, то другой. Мне хорошо, я работаю на глубинах, которые индустрии неинтересны. Им нужны марганцевые конкреции, золото и нефть, которые лежат на дне, но добывать их слишком дорого… сейчас. Еще осталось немного спокойного времени – говоря это, она представила себе дно, его размеры, срок его существования, его тайны… виды миксин, которые старше самой Атлантики и живут на огромной глубине, завязывая себя в узлы, поедая своих разложившихся мертвецов.
Было уже темно. Они сидели в полной тишине. Опять начался снег. Снова зимняя ночь, снова заметает освещенную вывеску над дверью отеля.
Несколько фактов и мыслей, не имевших никакого отношения к биоматематике, наводили их на один общий вопрос. Однако они слишком устали, чтобы обратить на него внимание. А если человек и есть бог-трикстер Локи, которого надо заковать в цепи?
Они по-разному понимали время и пространство. Он работал на поверхности, на внешней стороне мира. Для него все существовало в движении. Он дал задание агентам пробираться в мечети в Сомали и на побережье Суахили. Он имел дело с узкими переулками, убеждением, запальными устройствами; с месяцами, днями, часами. Для нее век был мгновением. Ее интересовало дно океана, огромной массы едкой соленой воды. Отграниченный при помощи математики мир, существовавший в темноте сотни миллионов лет.
– Открой глаза.
Он повиновался. Уже наступило утро. Закопченная комната была пуста за исключением одного моджахеда – кажется, чеченца. Он сидел на корточках у двери, разбирая на части пулемет «Застава» и складывая детали в мешок. Из окон и двери лился голубой свет. Юсуф был одет как торговец с рынка Бакаара – джинсы, сандалии, рубашка с коротким рукавом, на кармане висят солнечные очки. Только свежие шрамы на шее выдавали в нем бойца.
– Ты жив. Хорошо. Выпей, – Юсуф протянул ему чашку воды.
Он отпил.
Чеченец принес мешок с разобранным пулеметом и, повинуясь жесту Юсуфа, поднес масляную лампу к лицу Джеймса, так что тот почувствовал тепло стекла. Юсуф подошел ближе. Ночью он сбрил бороду, и лицо без нее оказалось широким и покрытым шрамами.
– Что ты здесь делаешь? – спросил Юсуф по-арабски, а потом на ломаном английском, который он изучал в Пешаваре.
– Я говорил твоим людям, – ответил он по-арабски. – Я инженер-гидротехник.
Собственный голос показался ему слабым и далеким.
– Я хотел… хочу спроектировать водопровод в Кисмайо. Меня пригласили.
– Только для этого?
– Да.
– Здесь война.
– Я понимаю. Но твоим людям нужна вода.
Твоим людям. Был ли у Юсуфа родной народ?
Снаружи донесся взрыв смеха. И ничего не изменил. Они были не равны. Юсуф был сомалийцем, не беспокоящимся о черных и белых, всегда побеждающим.
Зубы у него были желтые, как у грызуна. Белки глаз тоже желтели – из-за проблем с печенью. Большие глаза: он не моргнул, наставив на несчастного пистолет.
Джеймс узнал чешский Ceska, красивую, простую в стрельбе машинку. Скорее всего, это было личное оружие армейского офицера в те времена, когда Сомали было зависимым от СССР государством. Рукоять была украшена эмалевыми цветами. Скорее всего, афганской работы.
– Твоя работа важна для тебя?
– Очень, – про себя он твердил как молитву: «Вода, укрой меня».
Кончиком ствола Юсуф прикоснулся к татуировке у него на руке. Парашют. Символ полка.
– А это что?
– Ошибка. Набил в молодости.
– Приехать сюда – вот это ошибка.
Он сунул пистолет в лицо. Металлическое кольцо дула вжало щеку в зубы.
– Не надо… пожалуйста. Я нужен. Пожалуйста… – Он плакал. Бесстыдно и горько. Там, у моря, когда он поверил, что пришла смерть, он не сказал ни слова. Но здесь он чувствовал, что должен сказать что-то и выжить, или просто не верил, что Юсуф спустит курок.
– У тебя есть дети?
– Нет.
– Жена?
