На следующее утро она пошла на пляж одна. Он остался спать в ее постели – их постели? – а она почувствовала, что ей необходимо ощутить ветер, увидеть Атлантику, вспомнить ее дыхание, наступление воды, сдерживаемое землей. Было холоднее, чем вчера, а ветер дул в спину и чуть ли не приподнимал ее над землей.
Белел маяк с двумя полосами, рыжей и черной. Он стоял на краю прибоя, на высокой стороне рифа. Трещины рифа населяли насекомые и моллюски, а его отвесные стенки, украшенные блестящими водорослями, напоминали ладонь руки, простертой из Франции и сдерживающей шторма. Дверь маяка располагалась высоко над рифом, и к ней вили липкие ступеньки. Свет часто терялся в тумане. Как его построили? Сначала возвели железный цилиндр на деревянных сваях. Работали там только в хорошую погоду, а в бурю или просто по ночам прятались в мрачной сырости цилиндра, играли на аккордеоне и распевали песни. Через несколько лет рабочие вставили стекла и погребли обратно на сушу, оставив сигнальный огонь освещать залив.
Она видела в море зазубренные скалы, на которых осталось столько судов. Моряки, боявшиеся утонуть так близко от суши, искали хотя бы акр голой земли, поросшей дроком, вереском, чем угодно.
Грязные рыхлые волны опадали, не доходя до маяка. Серферы не рисковали туда соваться. Она знала, насколько там глубоко, она знала строгий язык цифр и локатора. Она видела глубины у берегов Франции, и поэтому пляж под ногами казался ей краем обрыва.
Когда она повернула обратно к отелю, ветер чуть не сбил ее с ног. Примерно как в Шотландии, где она в юности каталась на лыжах, – ветер там был такой, что даже вниз по крутому склону она еле двигалась с места.
Самый длинный полет мяча для гольфа зафиксирован на Луне. А вот в бездну Челленджера людям еще предстоит вернуться. В общем, людям проще вырваться наружу, чем исследовать глубины. Ветер, который тащит тебя вперед, как кайт, уронит тебя, если развернуться к нему лицом. Подумайте, как увеличивается площадь поверхности воздушного шара, когда туда попадает воздух. Стремясь наружу, мы создаем новые фронтиры, которые еще придется заселить. А вот, если выпустить воздух из шара, он становится маленьким и сморщенным.
Много миллионов лет назад мы жили в океане. Выйдя на поверхность, мы вынуждены были жить в двух измерениях вместо трех. Поначалу это было больно. Ни вверх ни вниз. Мы научились двигаться вперед – поначалу без ног, потом с ними, все быстрее, и быстрее, и быстрее. Отсутствие третьего измерения – одна из причин, почему нас так тянет подняться в воздух. Сторонники второго варианта говорят, что на поверхности хемосинтетическая жизнь из глубин океана должна развиться в фотосинтетическую. Поднявшись из вечной ночи, мы не можем остановиться в своем стремлении к свету. Мы – бабочки, летящие к солнцу и звездам, уходящие от тьмы. Таков инстинкт. Но наше сознание при этом манит неизвестность. Мы хотим знать, что происходит за лесом, как выглядит соседняя долина и еще одна, дальше. Мы хотим знать, что находится в небе и за небом. Нас тянет к этому с начала времен, но наше любопытство не распространяется на океан. Мы забыли, сколько в мире темноты, и пребывание на пляже стало синонимом счастья. Мы знаем о прибоях, потому что они затрагивают края наших земель, наполняют устья рек и рыболовные сети, но связь с океаном мы давно утратили. Если это в принципе можно описать, то как могилу или укрытие убежище. Даже Теннисону понадобился кракен, который питается во сне громадными червями океана,
