— Все в порядке, — твердил Драйм, здоровой рукой отпихивая Либурне, выросшего словно из-под земли.
Магистр был одет в темный дорожный плащ — ни шелков, ни драгоценностей. «С лица спал, — отметил Плут. — Я бы его и не узнал в толпе».
Магистр только от лорда Гаральда узнал, кто ныне носит венец. На Короля с королевой взирал угрюмо, на Артура — пренебрежительно, на Плута — с яростью, на актеров — с ненавистью. По Гильде с Оружейником скользнул глазами — не помню таких. Так же посмотрел на Менестреля — и невольно задержал взгляд.
Артур кивнул Драйму:
— Говори.
Драйм плечом повел: что тут говорить?
— Твой брат не может пожаловаться, — выпалил Магистр. — Не всякого гостя я принимал, как его. Лучшие покои отвел, кушанья со своего стола посылал.
Лицо Артура исказила непередаваемая гримаса издевки, ненависти и презрения. И тут Драйм промолвил:
— Это правда.
Артур онемел. Гонец Магистра, стоявший меж двух стражников, решил: «Я, кажется, ясновидящий».
— Может, он и руку сам себе искалечил? — процедил Артур.
— Верно. Сам, — живо подтвердил Магистр.
— Ты… — начал было Артур, но тут Драйм положил здоровую руку ему на плечо:
— Оставьте. Он говорит правду.
— Ты что, выгораживать его взялся? — вскипел Артур.
— Нет, — Драйм смутился. — Просто я… Чтобы не бояться.
— Ясно. — Артур обернулся к стражникам, охранявшим гонца: — Отпустите его.
Гонец исчез в мгновение ока.
Магистр окинул тяжелым взглядом Короля с королевой, потом обратил к Артуру белые от бешенства глаза.
— Ты, я вижу, опять в милости. За какие же заслуги тебя так жалуют? За то, что Стрелка пытался убить да королеву год взаперти держал? Неужто людям нравится, когда их предают? Похоже на то. Ты был жесток — и вновь возвысился. Я милости расточал, и вот — всеми покинут. И лорды оставили, и Лурх — плевать, что власть ему дал, войско доверил. Даже Гирсель-щенок, которого я на улице подобрал и два года кормил. Ладно. Теперь вам с этими тварями управляться. Ох нахлебаетесь! Еще вспомните меня. Я дал этим псам свободу. Они и радуются. Друг друга обкрадывают, детьми своими торгуют, бражничают, распутничают…
— Ты скроил их по своему образу и подобию, — холодно произнесла Аннабел. — Что ж сетуешь? Освободил их от совести…
— Моя совесть чиста. Ничего дурного я не делал.
— Конечно, — издевательски засмеялся Артур. — Где тебе знать разницу между хорошим и дурным.
Магистр уставился на него в упор. Спросил с ухмылочкой:
— Красть — хорошо или дурно? — указал пальцем на Плута. — Что ж этот вор у вас в героях ходит?
Плут возмущенно дернулся, но его опередил Менестрель. Заговорил спокойно:
— Убивать — хорошо или дурно? Один — ребенка защищал, бандита сразил. Другой — вдову зарезал ради денег. Один — добро сотворил, другой — зло. И ты не лги, будто добро и зло могут меняться местами. Сказать, что спасший ребенка гнусность содеял, а вдову умертвивший — благо, не осмелится никто и через сто лет.
Не отвечая Менестрелю, Магистр с гаденькой улыбкой обратился к Артуру:
— А человека оборотнем объявить, живому пышные похороны устроить, это как: добро или зло?
У Артура запылали щеки. Плясунья сжала кулачки — нет горше муки, чем когда унижают того, кого любишь. Артур, едва сдерживаясь, ответил:
— Я за содеянное сполна расплачиваюсь, — и добавил сквозь зубы: — Особенно за то, что тебе силу дал.
Яростью сверкнули глаза Магистра. Он вскричал:
— Хороша благодарность! На престол тебя возвел, от всех хлопот избавил. Посмотри, как расцвела страна. Кругом замки прекрасные высятся, лавки ломятся от заморских товаров…
Флейтист со Скрипачом переглянулись и в такт покачали головами. Оружейник присвистнул. Артур нарочито внимательно осмотрелся по сторонам, сказал с нескрываемым сарказмом:
— Да, красота неописуемая. Особенно изгаженные леса и поля глаза радуют.
— Замки построены, потому что народ ограблен, — поддержал Оружейник. — Лавки ломятся, потому что никто ничего купить не может — не на что.
— Да и где ломятся? — вмешался Флейтист. — Разве что в столице. А в маленьких городах и деревнях… — Он только рукой махнул.
— За два года ты разрушил то, что создавалось десятилетиями, — сказала Аннабел. — Никакие захватчики так бы не преуспели.
— Я разрушил? — переспросил Магистр. — Все королевство — я один? А может, ваши драгоценные подданные постарались? Я лишь преподавал урок — они учились. И с какой готовностью!
— Да, верно, ты научил их не думать друг о друге, не заботиться о близких, не щадить тех, кто слабее. Ничему другому ты научить и не сумел бы. Зло способно только разрушать.
— Добро без зла невозможно. — В голосе Магистра появились снисходительные, поучающие нотки. — Они существуют вместе, как горы и долины, свет и тень, день и ночь…
Менестрель усмехнулся:
— Ты и впрямь воображаешь, будто ночь, сменяя день, о своей выгоде печется? Зло начинается там, где ради собственной корысти топчут других.
Магистр раскрыл рот, но тут его перебила Плясунья, потерявшая всякое терпение:
