— Кажется, я начинаю понимать стариков, — вздохнул Флейтист. — С их вечными сетованиями: мол, в прежние времена было лучше. И впрямь подобного безобразия что-то не припомню. Раньше возле каждого торгового ряда выставляли огромные корзины для мусора. Одно время даже была забава — кто такую корзину лучше украсит. Оплетали бумажными цветами, привязывали банты, рисовали смешные рожицы… Кстати, уборка мусора позволяла беднякам заработать. Городские старшины платили щедро.
— Долго плести корзины, так почему было не выкопать яму? Побросали бы все туда, а потом засыпали.
— Так это же копать надо, — желчно отозвался второй музыкант. — Самим трудиться неохота, нанять кого-то — денег нет…
— При чем здесь деньги? — рассвирепела Плясунья. — Если я иду по улице, а мне на голову из окна выплескивают помои, что это означает? Хозяину лень бежать до выгребной ямы, и он готов в выгребную яму превратить всю улицу.
— Вот что, друзья мои, — заметил седоусый Флейтист. — Мы преисполнились злобы, а это никуда не годится. Как-никак, собираемся играть для этих людей, значит, должны их любить. Иначе все потеряет смысл. Как взывать к сердцу и рассудку тех, кого ненавидишь?
Заплатив пошлину и перебравшись через мост, Плясунья и музыканты направились к лесной опушке. Еще издали заслышали яростный стук топоров.
— Что? — воскликнула Плясунья. — Неужели…
Она соскочила наземь и побежала, опередив медленно катившуюся повозку.
В лесу вовсю кипела работа. Широченные просеки расходились во все стороны. По одной из них двигалась упряжка тягловых лошадей, волочивших огромную сосну. Плясунья мгновенно отметила, что дерево было целым — без дупел и гнили, мощная, крепкая сосна, одна из лучших. И дальше, сколько видел глаз, светились пни. Свежие спилы. Все — сосны вековые, неохватные. Рядом лежали стволы, уже очищенные от веток и коры. На минуту стук топоров стих, со страшным треском надломилось и пошло вниз дерево, ломая примостившиеся подле молоденькие березки и рябины.
— Да что же это! — вскрикнула Плясунья.
Один из лесорубов обернулся к ней.
— В чем дело? Мы сухостой валим, — заявил он, усмехнувшись ей в лицо.
— Сухостой? — Плясунья задохнулась от негодования. Думает, она глаз лишилась: живое дерево от сушняка отличить не может? — Да здесь же ни одного мертвого ствола! Нужен вам сухостой — кто за него заплатит? Вон засохшая сосна. И вон, и вон. — Она в ярости тыкала пальцем. — Что-то не торопитесь их рубить, пусть людям на головы падают!
Она могла бы сказать и больше, да только никто не слушал. В бессильном отчаянии стояла Плясунья, понимая, что не может спасти ни одного дерева. А взгляд ее отмечал все новые разрушения. Земля измята и покорежена; кустарник поломан — срубленные стволы волокли, круша все на пути. Травы затоптаны. Птицы распуганы на многие мили вокруг.
Она поворачивалась из стороны в сторону, пытаясь найти хоть что-то уцелевшее, памятное с детских пор. Она родилась в Арче. В этом лесу резвилась в детстве. Знала манящую тайну лесных тропинок, игру «А что там, за поворотом?». В углублении у корней большой сосны пряталась вместе с другими ребятишками и уверяла, будто оттуда начинается подземный ход в таинственное царство гномов. В день летнего солнцестояния ход откроется, и гномы одарят детей настоящими алмазами. Да, да, в это она верила так же твердо, как и в то, что в лунные ночи на полянах танцуют феи. Приходя в лес, приветствовала деревья, как старых друзей, и те ласково шумели в ответ. Плясунья гордилась тем, что ее узнают и привечают. Еще бы! Она была так мала. А старейшие из деревьев видели, как возводили белые стены Арча. Плясунья склонялась перед их величавым спокойствием. Деревья знали о мире то, что люди никогда знать не будут. Слишком короток людской век, и растрачен он на суету.
…Не было старой сосны, не было знакомых тропинок от мира детства ничего не осталось. Она почувствовала себя так, словно стояла на пепелище родного дома.
Рука Флейтиста легла ей на плечо.
— Что поделаешь, — сказал он с горечью. — За бархазские да каралдорские безделушки приходится платить. Платить тем, что имеет настоящую цену.
Плясунья вскинула над головой маленькие кулачки.
— Ну, ваше величество! — крикнула она, обратясь лицом на север, в сторону столицы. — Я простила вашу женитьбу. Но этого леса вовек не прощу.
…Когда фургончик Плясуньи и музыкантов снова оказался у городских стен, выяснилось, что представление все-таки состоится. Деревянные подмостки соорудили на обрыве у реки. В прежние времена все желающие не смогли бы там разместиться, но в этот раз, заявила Плясунья, столпотворения не ожидается. К их фургону присоединились еще несколько повозок. В одной прикатили певцы и жонглеры, а в остальных… О, это была настоящая труппа. Актеры, фокусники и акробаты. Ими распоряжался полный высокий человек, державшийся с поистине королевским достоинством.
— Знаешь, кто это? — проговорил Флейтист, наклоняясь к Плясунье. — Сам Овайль… Когда-то он соперничал с Дейлом.
