Я закрыла глаза и поморщилась. Хватит дурью маяться, Осипова! Философия — это не твоё. Давай, бери себя в руки и развязывай верёвку! Пальцы нехотя разжались, и пистолет оказался на полу. Я перевернулась на спину и хотела было начать распутывать древнюю бечеву, но тут увидела в коридоре брата, который пытался встать на четвереньки и проморгаться. Правда, получалось плохо — Лёшку шатало, словно он был мертвецки пьян, а по паркету, моему любимому дубовому паркету, растекалась огромная лужа. Шмотки на братце были настолько мокрые, что их впору было выжимать — похоже, мы привезли из древней страны восходящего солнца не только трофейную верёвку, но и пару литров морской воды… Вот только почему она на мой паркет течёт?!
— Лёха, брысь из коридора! — прохрипела я и не узнала свой голос. Он дрожал, срывался и был дико нервным. Только истерических смешков не хватало, но, кажется, они были не за горами — меня начинало ощутимо потряхивать, а мурашки стройными шеренгами маршировали вдоль позвоночника.
— Ты как? — чуть более твёрдым, чем у меня, голосом проявил заботу братец и пополз на кухню.
— Шикарно! — огрызнулась я и начала распутывать узлы, но они распутываться отказывались. Особенно учитывая, что руки меня не слушались и мелко тряслись, словно я была пьяна. Но я это уже говорила. Или нет? Или всё же… А, чёрт! Бесит! Как меня всё бесит!
Я отшвырнула верёвку и закрыла лицо ладонями. Трясло меня уже как от ударов током. Лёха подполз ближе и попытался обнять меня, но его прикосновения заставили меня вывернуться и вновь приняться за узел. Ненавижу, когда меня жалеют. Ненавижу быть слабой! Я сильная. И пусть подавится тот, кто скажет иное!
— Инн, мы выжили — это главное, — пробормотал Лёшка, и я скривилась. Хотелось дать ему в глаз и запереться у себя в комнате. Просто чтобы он прекратил меня жалеть. Но в следующую секунду голос этого сочувствующего индивидуума вдруг стал напряжённым, и он спросил: — А где Дина? Что с ней? Она вернулась?
— Пф! Наверняка! Такие, как она, в огне не горят! — да, я сорвалась. А не фиг было мне врать! Если бы я знала, что Динка умеет драться, я была бы куда лучше подготовлена ко всей этой чертовщине! А так даже не знала, какие её способности в план можно включить!
— Ты о чём? — нахмурился Лёшка, строя из себя идиота.
— Не притворяйся, — фыркнула я. — Ты знал, что она умеет драться! А мне не сказал!
— Дина просила сохранить это в секрете, — становясь мрачнее тучи, соизволил ответить Алексей.
— О да, конечно! И то, что она с садистским удовольствием избивает гопников, тоже надо держать в секрете! А если она маньячка и решит нас ночью укокошить — помирай, сестрёнка, главнее тайну сохранить! — я уже орала. Орала? Да, именно. Потому что нервы сдали окончательно. А верёвка давно была заброшена, и, похоже, развязать её я не смогу.
— Дина не такая! — праведно возмутился братец.
— Откуда ты знаешь?! Что ты вообще о ней знаешь?!
Повисла тишина. Алексей хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и таращился на меня выпученными глазами. Синими. Расфокусированными. Раздражёнными, но растерянными. Он не знал, что ответить. Видимо, оттого, что ничего не знал о Динке. И почему-то у меня в груди росло странное, мстительное удовлетворение. Потому что не меня одну одурачили. Потому что Алексей не мог сказать, что я неправа. Потому что сейчас он наконец осознал, что доверять людям — глупо. И его вечная наивность, к которой он пытался меня приобщить, наконец-то дала ему пинка. Возможно, теперь он поймёт, что его доверчивость может свести его в могилу.
— А что ты хочешь знать? — раздался из коридора спокойный голос.
Мы с Лёшкой резко обернулись. В дверном проёме стояла Динка. Перепачканная одежда, глубокая царапина на левой щеке и кровь. Запёкшаяся кровь на шее. Видимо, у Дины на затылке была рана…
Я сглотнула и нахмурилась. С одной стороны, хотелось немедленно разобраться с этой двуличной особой, а с другой… Зачем она рисковала ради нас жизнью? Если бы хотела нам навредить, вряд ли бы ввязалась в эту авантюру! А она просто стояла в дверях и как обычно мягко, по-доброму улыбалась. Во взгляде же читалось понимание и грусть. Но не обида. И не злость. А вот меня трясло от нахлынувшей наконец паники, смешанной с раздражением, непониманием и возмущением. Потому я фыркнула и, возобновив попытки стянуть с ног верёвку, ответила готессе:
— Всё! Точнее, всё, что может пригодиться в опасной ситуации, как эта! И ещё — с какого фига ты била гопников в подворотне? И почему, избив их, не ушла, а каждого лбом об асфальт припечатала?!
