Сама она достала зажигалку и пистолет, которые положила на траву перед собой, и мы с Диной послушались приказа. В ту же секунду на поляну вывалилась бравая американская армия, точнее, её часть, и один из солдат ломанулся к кусту, на котором висела лента жнеца. Другой же, недолго думая, просто передернул затвор винтовки и всадил в этот самый куст пулю. Дурдом.
Первый солдат снял с куста ленту и продемонстрировал её остальным. Инка щёлкнула зажигалкой, но к шнуру её не подносила. Раздались какие-то команды, промелькнуло слово «ловушка», отряд начал рассредотачиваться по поляне, а сестра всё никак не могла опустить руку с зажигалкой и смотрела на бечеву так, словно это была ядовитая змея, готовая укусить её в любой момент. А я смотрел на пламя, дрожавшее над металлической коробочкой с гравюрой в виде двуглавого орла, и не мог отвести глаз.
Сгорят. Они сгорят. Сгорят заживо…
Удар.
Я вздрогнул, и в памяти навсегда отпечаталась картина того, как словно в замедленной съёмке падает из рук Инны зажигалка, как описывает она полукруг, как касается огонь пропитанного горючей смесью шнура, как он вспыхивает, словно новогодний бенгальский огонёк, и как со скоростью света летит к облитым бензином кустам алое пламя.
Красная смерть. Как Грелль Сатклифф. Он тоже огонь. Мёртвый огонь. Поэтому он всегда так смеётся.
Как мертвец, который хочет жить, но не помнит, каково это.
Крики раздались со стороны «поляны», и я вздрогнул, а Дина, выбившая зажигалку из рук моей сестры, скомандовала мне:
— Приготовься, они сейчас побегут на нас. Целься по ногам. Не успеют добежать.
Огонь разгорался с безумной скоростью, кусты пылали, трава превратилась в багровый ковёр. Живой, дрожащий, мечтающий о разрушении. Вспыхивали сухие ветки, солдаты в синих мундирах метались по поляне, а к ним подкрадывались багровые языки, лизавшие землю. Многие пытались выбраться, пробившись сквозь стену огня, и некоторым это удавалось почти без потерь, в то время как у других вспыхивали края мундиров, рукава, штанины… И они падали, начиная кататься по земле, чтобы затушить огонь, или сбрасывали мундиры, выхватывали револьверы и бежали к нам. Куст, в котором мы прятались, был с подветренной стороны, и огонь уходил в сторону индейской деревушки, а потому солдатам было не важно, встретят они здесь врага или нет — они просто бежали прочь от огня. Подальше от смерти.
— Вперёд, — шепнула Дина, когда один из небритых, выбравшихся из кольца пламени солдат подбежал ближе.
А в следующую секунду метательный нож рассёк воздух и попал прямо в бедро мужчины. Тот повалился в траву, громко, надрывно заорав, а я вздрогнул. В который раз. Но не от его крика — от того, с каким выражением лица Дина метнула нож. Она улыбалась.
А дальше всё было как в тумане. Солдаты бежали, мы бросали в них ножи, которые далеко не всегда попадали в цель, огонь трещал, словно раскалённая доменная печь, и к нему примешивался грохот выстрелов. Американцы мгновенно вычислили, где мы прятались, и теперь перебегали от одного дерева до другого, прятались за кустами, лишь бы убраться подальше от пламени, лишь бы суметь попасть из револьвера в тех, кто притаился в засаде… Они стреляли почти без перерыва, мы прижимались к земле и всё реже могли приподняться, чтобы бросить нож, но, благодаря Ининой идее, нападавших стало намного меньше — кто-то убежал в лес, спасаясь от огня и не желая нарваться на наши ножи, а кто-то… Я не хотел об этом думать. И дышать тоже. Потому что по лесу вместе со стонами разносился запах. Мерзкий, тошнотворный… И я не мог сказать, какой именно. Знал, но не мог этого произнести…
Град пуль становился всё плотнее, мы пытались выползти из кустов и начать отход, но нас уже почти окружили. Всё же слишком многие солдаты сумели вырваться из ловушки. Когда мы, наконец, выбрались из куста, первым, что я увидел, был тёмно-синий, пропитанный потом мундир и чёрное дуло револьвера, смотревшее прямо на меня. А вторым — ухмылка. Кровожадная, абсолютно не похожая на человеческую, словно на меня смотрел не небритый мужчина лет сорока, а демон, пришедший в мир людей ради одного. Ради убийства.
Это время жатвы.
Я замахнулся последним ножом, но уже знал, что не успею. А в следующую секунду рёв Косы Смерти слился с грохотом выстрела.
Я не метнул нож — не успел. Но пуля, которая летела мне в лоб, была срезана на подлёте, а голос Грелля Сатклиффа, странный, так не похожий на его обычное жеманство, вдруг процедил, с ненавистью и странным вдохновением:
— Я не позволю тронуть Лёшечку. Не позволю нарушить мои правила. Я окрашу весь этот мир в алый. Навсегда!
Рёв бензопилы походил на плач чудовища, скорбевшего на могиле брата. Карие, невыразительные глаза человека, полные жгучей ненависти, с ужасом смотрели на акулий оскал Красной Смерти. Лучше бы он сгорел в том огне…
