Длинный и заковыристый «приговор» на армянском языке не сулил сволочам и подонкам ничего хорошего.
— Похоже, Гарик, похоже. СЛИШКОМ даже похоже…
— Постой-ка… Ты думаешь, что это… что это все «липа», да? — ошеломленно проговорил мой умный друг. — То-то я смотрю, гэбисты забегали…
— А они забегали?
— А то! Этот Вингер сейчас под их прямым патронажем, ты уже, наверно, знаешь… Сдается мне, Таня-джан, они с минуту на минуту заберут это дело себе. Так что если ты там чего-то химичишь с фактами, то очень не советую, слышишь?
Так как я не отвечала, размышляя, заволновавшийся капитан повысил голос и переспросил, как на допросе:
— Татьяна, ты ничего не скрываешь от следствия? Может, вызнала что-то у папаши Вингера, а?
— Нет, кэп, ничего я у него не вызнала, к сожалению, — честно призналась я. — Неужто я не поделилась бы, если б отхватила что-нибудь себе не по зубам? Ты ж меня знаешь!
— Именно поэтому-то и волнуюсь, — резонно заметил Гарик. — Смотри у меня!
— Смотрю в оба. Ты не знаешь, за Вингером установили наружное?
— Мы — нет, это точно. А вот «серый дом»… более чем вероятно.
М-да… Ситуация осложняется с каждой минутой. Но этого и следовало ожидать! Кто мог всерьез думать, что ФСБ станет хлопать ушами, когда у главного разработчика секретного госзаказа таинственно исчезает дочь? Разве что сам Лев Анатольевич, бедняга. Надеюсь, он хоть не собирается на самом деле преподнести этим негодяям «ноль-первый заказ» на блюдечке?! Этого еще не хватало.
— Да, коллега, если твой Вингер темнит — я ему не завидую. — Гарик будто прочитал мои невеселые мысли. — Вряд ли «серый дом» так легко проглотит сказочку про случайных насильников на угнанной машине. Если это и впрямь сказочка, конечно. Я поначалу сам как-то не задумался, а вот теперь вижу: слишком много «белых ниток» торчит… Да, забыл одну вещь: соседка Вингера — ну, та, у которой телефон, — показала, что в субботу вечером, поздно, около двенадцати ночи, инженеру звонил мужчина, не назвавший себя. Извинился за поздний звонок, очень просил пригласить соседа — все честь по чести. Сказал только, что очень важное дело. Ты слушаешь?
— Спрашиваешь!
— Так вот: разговор Вингера длился совсем недолго, но бабушке показалось, что инженеру он очень не понравился. Она даже спросила, все ли в порядке. Ну, тот, конечно, — да, мол, все о’кей, не беспокойтесь. Чтоб отстала, значит. По телефону Вингер говорил только «да» и «нет», а в конце сказал: «понял» — и положил трубку. Вот так, Татьяна. Может, это ничего и не значит, а может…
— Какой был голос, Гарик? Молодой, старый? Без иностранного акцента?
— Голос как голос. Старушке показалось, мужчина средних лет. Про акцент она ничего не говорила, значит, и акцента никакого не было. Она наблюдательная бабуленция, заметила бы.
— А что сам Вингер сказал по поводу этого звонка? Как объяснил?
— Таня-джан, ты думаешь, Гарик — Господь Бог?! Наверняка он как-то объяснил, только кто ж мне даст материалы чужого дела? Ты думаешь, все то, что Гарик тебе сейчас широким жестом отдал совершенно бесплатно, ему самому дешево досталось?!
Начинается…
— Нет, Таня-джан: все это стоило Гарику много дружеского и в первую очередь мужского обаяния! А ты думаешь, эти драгоценные ресурсы легко восстанавливаются? Гарик Папазян, между прочим, иногда тоже нуждается в реабилитации.
— Гарик, о чем ты говоришь? Да ты у нас в этом смысле вечный двигатель. Перпетуум мобиле!
— Попрошу не выражаться. Что тебе еще нужно от Гарика, эксплуататорша? А то шеф уже меня с собаками ищет.
— Папазянчик, они еще не отпустили Красникову? Уж теперь-то, в свете новых фактов…
— А, эту юную красотку… — В голосе Гарика появилось его «фирменное» мурлыканье. — Видел я ее одним глазком. Классная девочка! Отдали бы ее мне — мигом призналась бы хоть в покушении на Папу Римского… под пытками в постели.
— Черт бы тебя… Так она еще у вас?
— Да отпустят, куда денутся. Против нее же ничего нет. По-глупому взяли девку, перестарались. Думаю, сегодня к вечеру и выпустят.
Я еще спросила у него про дело Ренуа, и Гарик ответил, что тут у милиции полный «завал». Рэй вчера сказал мне правду: ни одного свидетеля, ни единой улики. Дверь пятьсот первой комнаты была заперта на ключ, который обнаружили неподалеку от трупа, и решили, конечно, что он выпал из кармана погибшего. Шприц, из которого погибшему была введена лошадиная доза ЛСД, валялся в комнате, и на нем нашлись, разумеется, только Сашины отпечатки. Как и на всех остальных предметах скромного студенческого быта. Таинственный ночной гость позаботился даже о том, чтобы на столе остались «неопровержимые» доказательства того, что несчастный собственноручно приготовил раствор смертоносного зелья…
Словом, картина самоубийства налицо: пиши заключение — и с плеч долой.
Однако Папазян высказал свое предположение: возможно, затишье в милицейском расследовании означает, что и этим делом заинтересовался «серый дом».
