Обычно мальчишки потаскают значок дня два-три, потеряют и забудут. А Васька носил то на рубашке, то на футболке значок с лосем, выходящим из леса. Когда у них в школе организовали школьное лесничество, то каждому выдали по значку общества охраны природы. Ваську, что ни у кого не вызвало возражений, выбрали лесничим — первым помощником деда Егора.
Ребята съездили на областной слет юных друзей леса, сходили в поход с ночевкой. Руководитель школьного лесничества — учительница биологии, простудилась и заболела. Потом болели ее дети. Мода на школьные лесничества прошла, из роно перестали требовать отчеты, и оно распалось.
Но Васька по-прежнему считал себя лесничим. Дома вместе с увеличительным стеклом и определителем растений у него лежало еще четыре значка с лосем, выходящим из леса. Он выменял их у мальчишек. Данилкин пренебрежительно именовал этот значок «бляхой с лосем», а самого Ваську — прокурором. И для этого у него были свои причины.
…Данилкин три дня пропадал в городе, вернулся с двустволкой за плечами. Ему не терпелось опробовать новое ружье. Он вышел на крыльцо, повертел головой, выбирая мишень. Бродить по деревне в поисках вороны ему не хотелось, да зимой к ней на выстрел не больно-то подойдешь. Очень уж осторожная и хитрая птица — ворона! Данилкин для верности прислонил ствол к стояку, поддерживающему крышу крыльца, и двумя зарядами дроби в щепки разнес птичью кормушку в Васькином огороде.
Тот ему ничего не сказал, поскольку знал, что словами соседа не тронешь. Но в тот же день, влезая на лошадь с забора, на котором были прибиты специальные приступочки, Данилкин сорвался и всей своей массой сверзился под лошадь.
Кобыла Манька покосилась на него лиловым глазом и снова принялась хрумкать сено: привыкла, что ее хозяин не всегда твердо держался в седле.
Потирая ушибленный бок, Данилкин осмотрел забор. Два гвоздя с верхней приступочки были вытащены, и держалась она лишь на честном слове. Чьих рук это дело — догадаться было несложно.
— Уснула! — Данилкин хлестнул концом поводка ни в чем неповинную Маньку. Лошадь в ответ флегматично мотнула длинным хвостом, словно отмахивалась от назойливого слепня.
Едва на яблоне появилась новая кормушка, как грохнул выстрел с соседнего крыльца, и вместе с желтыми щепками упала в снег маленькая синичка.
Васька принес ее в правление, положил на стол председателю и, чуть не плача, потребовал, чтобы Данилкина наказали за браконьерство. Никита Иванович, задерганный заботами с кормами для коров, обещал поговорить.
В ту зиму из-за дождливой осени сено погнило прямо в стогах, а силоса вдоволь не запасли, поскольку понадеялись на сухой клевер. Не до убитой синицы было председателю, когда в стойлах мычали голодные коровы, когда по три раза на день звонили из района — требовали найти выход.
Васька про синицу не забыл. Мучаясь от бессилия, он перебрал множество вариантов: как проучить соседа? Вспомнилось ему, как Терентий, колхозный бригадир, обычно говорил мужикам: «Мне собрания не надо! Я как на трибуну подымусь, у меня язык к нёбу прилипает. Я лучше утречком в субботу или в воскресенье в магазин приду и кого надо так проберу разными красивыми словами, которые с трибуны не допускаются, что неделю потом будет носом вниз ходить!»
Васька дождался воскресенья. И едва подошел к магазину, как услышал голос Данилкина. Вместе с мужиками тот выпивал, как говорили в деревне, «в ящиках». Их возле магазина набралась зимой целая гора. Любители выпить сооружали из них нечто наподобие беседки и уединялись в ней.
— Эх, если бы не нога, я бы тоже в космонавты подался! — басил из ящиков Данилкин. — Мне после армии предлагали в летное училище. Двое моих корешей подались, а я вот домой, видите ли, захотел… А какая тут жизнь? Одним словом, деревня! А мог бы, мог… Я два года назад в городе, в ресторане, с одним майором-летчиком разговаривал. Душевный человек попался… с пониманием. Так вот он сказал, что главное у космонавтов — здоровье. Без него, будь ты хоть семи пядей во лбу, в корабль не посадят. А у меня оно — бычье. Во, послушай…
Васька знал, что сейчас Данилкин заставил кого-нибудь из мужиков приложить ухо к его спине и увесистым кулаком стукнул себя в бугристую грудь.
— Гудит, аж как колокол! — зная, что нужно Данилкину, удивленно ахнул слушавший.
— Если бы слетал разок, там уже — другая жизнь. Другая… — Данилкин мечтательно причмокнул. — Не сидел бы я сейчас «в ящиках» с вами, друзьями-алкоголиками, а, улыбаясь, смотрел бы на вас с газетки… Чего притихли? Жалеете меня? Нечего меня жалеть! Водку всю выжрали? Понятно! — горько усмехнулся Данилкин. — Сейчас принесу. Я сегодня добрый… — он прошел вдоль стены магазина, бормоча себе под нос:
— Эх, народ пошел, эх, народ! Пока пьют, потуда и слушают. А я — добрый. Я всегда добрый… Только это не все понимают.
«Куда уж там!» — насмешливо подумал Васька, скользнув за соседом в дверь.
— Пожалста, мне хвост селедки и братскую могилу обитателей моря, то бишь, кильки в томате, — не обращая внимания на очередь, Данилкин протиснулся к прилавку, — и еще пару водочки на гарнир!
