В висках у меня пульсировало так, будто сейчас из них на эти ухоженные фасады брызнет кровь. Неужели она не могла просто заткнуться и привести нас на место встречи?
«Это Армин, ведь так? Тот человек. Рассказ о нем?»
«Это литературный герой. Ты должна бы знать разницу, ты же изучала литературу», – сказала я резче, чем собиралась.
«Значит, ты можешь написать рассказ о моем брате, а обо мне никак. Получается, что ты почему-то предала меня литературно-художественной анафеме…»
«Можно подумать, тебе важно, чтобы я написала что-то о тебе», – сказала я нервно.
А она лишь молча ускорила шаги, не отводя глаз от дороги, и вышла на центральную улицу. Мы прошли мимо какой-то оранжевой церкви, перед которой она выплюнула жвачку. После нескольких минут быстрой ходьбы в полной тишине мы уперлись в большое здание, перед которым зеленела статуя какого-то всадника. Цвет фасада колебался между светло-розовым и бежевым. Я прищурилась, чтобы прочитать название: «Альбертина».
«Мы пришли», – сказала она.
«Здесь? В музее?»
«Ты идешь или нет?» – спросила она меня холодно и стала подниматься по ступенькам.
А я молча пошла за ней. Вообще-то, в этом не было ничего странного: Армин в музее. Он всегда любил рисовать. Сейчас сидит где-то, в каком-то кабинете, и ждет, когда мы появимся. На нем его любимая одежда. Держит в руке любимую ручку. Борода прикрывает его шрам, но не полностью.
Я шла за ней без вопросов; она решительно двигалась по сложному музейному комплексу. В какой-то момент велела мне подождать, поднялась по широкой лестнице, покрытой красным ковром, и подошла к служащему и что-то спросила. Когда вернулась, сказала, что мы не в том здании, нужно было войти в другое. А я молча кивнула: в этих проходах и поворотах каждый может заблудиться.
Вскоре мы оказались перед дверьми небольшого выставочного зала. Перед тем как войти, она остановилась и посмотрела на меня с беспокойством.
«Знаю, – сказала я, – и мне страшно». Но она лишь слегка коснулась моего плеча, будто хотела убедиться, что ее сопровождает живое существо, и вошла в зал.
Внутри было почти темно. Одна стена была затянута одноцветной темно-зеленой тканью, на которой белыми буквами было написано имя Альбрехта Дюрера. В зале было всего три картины, но несколько человек здесь задержалось, чтобы рассмотреть их; полная низкорослая смотрительница ютилась на слишком маленьком для нее стуле в углу. Я сразу увидела, что никто из этих людей не он.
Лейла ничего не сказала. Она ждала, когда небольшая группа наконец перейдет в следующий зал, чтобы подойти к картинам. Последним, что меня интересовало в тот момент, было изучение произведений искусства, о которых я ничего не знала. Я то и дело бросала взгляд на вход и выход, вздрагивая всякий раз, когда в зал входил мужчина. В какой-то момент я подумала, что действительно вижу его, но тут же убедилась, что это не так, – я смотрела на нахмуренного подростка, одетого в тонкий черный плащ. Тогда я поняла, что мне нужно успокоиться или хотя бы попытаться нормально выглядеть. Если Армин войдет и увидит нас тут, перед картинами, мне не хотелось бы выглядеть глупо или показаться равнодушной. Я хотела, чтобы он подумал, что я разбираюсь в искусстве.
Картины были маленькими и на первый взгляд обычными. На одной было нарисовано оторванное крыло какой-то птицы с сине-зелеными перьями, другая изображала руки взрослого человека, соединенные в молитве. И только третья привлекла мое внимание. На ней был заяц, под которым стояли инициалы художника и год, 1502. Заяц казался печальным, его взгляд говорил о том, что он уже не в силах негодовать и решил смириться. О’кей, рисуй, если тебе охота. Тщательно выписанные желтовато-коричневые шерстинки Дюрер заставил торчать во все стороны. Мне показалось, что мех зайца чуть заметно шевельнулся, будто он вздохнул. Усталый живой заяц, нарисованный акварелью. Нет, у нее никогда не было зайца. У нее был белый кролик, крошечная жизнь. Мы заблуждались. Передо мной был настоящий заяц, полноценно принадлежащий к этому виду. Но с картиной было что-то не так, что-то, казалось мне, не имело смысла. И мне не удавалось разгадать, что, сколько бы я ни всматривалась в нее.
Я почувствовала рядом с собой дыхание Лейлы. Ее взгляд терялся в заячьем меху, как будто она смотрела и сквозь акварель, и намного дальше: сквозь стену, на которой она висит.
«Знаешь, – сказала она, – зря я тебя ударила. Тогда, на острове. Не знаю, почему я так сделала, правда».
«Лейла, разве сейчас это важно?»
Я снова оглянулась вокруг, но в зале по-прежнему были те же самые люди. Может, мы пришли слишком рано или он опаздывает? Может, мы не в том зале? Но Лейла выглядела уверенно, не спешила, спокойно стояла перед «Молодым зайцем».
«А я тебе когда-нибудь рассказывала, как он прикоснулся к Дюреру?» – спросила она.
«Да. Но я не понимаю, где…»
«Я была слишком маленькой, – продолжила она, не обращая внимания на меня, – но старики мне рассказывали эту историю тысячу раз».
Я почувствовала, что мои ладони холодеют. Люди вокруг нас превратились в статуи.
«Лейла», – сказала я.
