Пойми и прости полностью

Я купила блинчики с сыром, или креп дю фромаж, и кофе в фургончике с едой недалеко от Люксембургского сада и села за столик рядом со статуей Пана у входа в парк. Я ужасно проголодалась, но мне хотелось пообедать именно в одиночестве, в парке, известном благодаря Хемингуэю. Я села под огромным каштаном с тяжелыми, кое-где расколотыми плодами у корней. Медленно наслаждалась сырными блинчиками. Этот вкус напоминал мне травы и луг, а сыр был теплым и сладким. У кофе была темная тяжелая вязкость, которую я никогда раньше не ощущала в этом напитке. Два этих вкуса и две текстуры — мягкие, тягучие блинчики и маслянистое изобилие оттенков кофе — делали меня счастливой по-своему, по-особенному. И вот я снова здесь, на левом берегу Парижа, поздним летом, в Люксембургском саду, в окружении массивных деревьев и зеленых газонов, ведь именно здесь Хемингуэй с Хэдли и Бампи сидели десятки лет назад, где-то между Первой и Второй мировыми войнами.

Да, это было немного глупо и чрезмерно романтизировано, но мне было плевать. Я достала iPad и стала читать Хемингуэя. Мой выбор пал на «Праздник, который всегда с тобой». Именно эту книгу я читала во время своей первой поездки в Париж. Я просматривала страницы, перечитывая отрывки, которые отметила или подчеркнула. Хемингуэю по-прежнему удавалось задеть меня за живое. Он писал: «Мы ели и пили вкусно и дешево, спали крепко и тепло и любили друг друга».

Я перечитала это несколько раз. И подумала о Джеке и о своих желаниях.

Я сделала последний крохотный глоток кофе и опрокинула тарелку, чтобы крошки от блинчиков достались голубям, непрестанно кружившимся вокруг столика и курлыкающим, словно вода или стеклянные птицы.

Уже голодная, но довольная, я по-прежнему сидела за столиком, когда зазвонил мой телефон.

«Где Квазимодо тебя держит?» — гласило сообщение.

«В Люксембургских садах, — ответила я. — Приходи ко мне».

— Нам предстоит секретная миссия, — сказал Джек и, чмокнув меня, сел рядом. — С Рафом и Констанцией мы встретимся ближе к ночи. Так что этот вечер только наш.

— Сперва скажи, как ты себя чувствуешь.

— Все хорошо.

— Ты уверен? Или просто играешь в храбреца?

— Нет, все хорошо, честно. Клянусь.

— Ты очень крепко спал. Даже не проснулся, когда я уходила.

Он улыбнулся и, дотянувшись до меня, заправил волосы мне за уши.

— Ты ела? — спросил он.

— Блинчики с сыром и чашку кофе.

Он кивнул. Застыв на секунду, серьезно посмотрел на меня.

— Это, случайно, не парк Хемингуэя?

— Да.

— В молодости он гулял здесь со своим сыном, верно?

Я кивнула.

— Он убивал голубей и набивал их перьями детское одеяльце, — сказала я. — Они были настолько бедными, что им приходилось есть голубей.

Джек мягко улыбнулся.

Он потянулся через весь стол и взял меня за руку.

Мне нравилась тяжесть его рук, то, что они были вдвое больше моих.

Прежде чем мы успели встать, у меня зажужжал телефон. Мамазавр на линии, но я решила не отвечать.

Мы сидели и смотрели, как темнота постепенно охватывает город. Это был прекрасный вечер. Немного позже мы заметили высокого мужчину с Джек-рассел-терьером. Вместе они выглядели довольно забавно. Казалось, собака перебирала своими короткими лапками в тысячу раз быстрее, чем мужчина. Это был послушный пес. Он семенил так быстро, что казалось, будто он плывет, словно шарик, привязанный к концу палки.

В сумерках мы отправились в номер. Я была абсолютно счастлива. Джек снова вытянулся на кровати и уснул. Видимо, он все-таки не чувствовал себя на все сто. Я села на стул на балконе я взглянула на Париж. Прихватила с собой iPad, но мне совершенно не хотелось читать. Хотелось всем телом вдохнуть Париж. Хотелось поймать какую-то его часть и увезти с собой. Я смотрела, как голуби укладываются спать на шиферных крышах, как крохотный самолет летит у меня над головой. Один за другим зажглись уличные фонари, и здание засияло коктейльным желтым светом, пока люди лишь начинали свои вечера. Глядя на все это, я не хотела молиться Богу или таинственному творцу в небе — я хотела молиться жизни, тому, что подвигло Хэдли с Эрнестом и всех остальных людей приехать в Париж и найти для себя то, в чем они так нуждались. Теперь я тоже здесь, и хотя совсем скоро придется прощаться, я поклялась себе никогда не покидать Париж окончательно, всегда носить его с собой, словно талисман, и никогда не упускать возможности побывать здесь снова.

Немного позже в дверь постучала Констанция.

— Он до сих пор спит? — прошептала она, когда я открыла дверь и вышла в коридор.

— Спит. Я не уверена, что он здоров.

— Раф сказал, что клуб, в который мы пойдем, где-то неподалеку. Я написала тебе адрес. Вы пойдете?

— Надеюсь.

Констанция поспешно обняла меня. От нее пахло улицей и ее любимым мылом.

— Мы скоро пойдем ужинать с друзьями Рафа. А потом — в клуб. Я напишу тебе, если что-то поменяется…

— Во сколько вы там будете?

— Поздно, наверное. Джазовый мир — он ночной.

— Ладно, напиши мне сообщение, чтобы я знала, где вы.