Пойми и прости полностью

Работники аэропорта объявили, что начинается посадка группы под номером один, попросили пассажиров подготовить посадочные талоны и открыть паспорта.

Я нехотя встала в очередь на посадку. Постоянно смотрела в направлении, куда ушел Джек, и все надеялась, что вот-вот, еще пару секунд, и он появится, он уже идет ко мне, и я отругаю этого идиота за его дурацкую шутку. Вдруг мне пришло в голову, что он уже может быть в самолете. Что если произошла сумасшедшая путаница? Какая-то женщина попросила мой паспорт, и я дала его ей. Она просканировала его и вернула мне в руки. Я поблагодарила ее, не отрывая взгляда от ее рта, произносящего какие-то слова. Затем мы прошли длинный проход к двери самолета, я зашла внутрь, наконец сойдя с французской земли, вручила документы бортпроводнице, женщине с тонной косметики на лице и улыбкой, которая не сходила с него. Она кивнула и указала на хвост самолета. Я прошла весь первый класс, а когда наконец добралась до своего отсека, упала на сиденье, глядя перед собой. Джека рядом не было.

Пока самолет стоял, меня вырвало в туалете.

Приступ тошноты накатил волной, и мне не удалось сдержаться. Я была опустошена. Спустя какое-то время после того, как меня трижды вырвало, кто-то постучался в дверь и по-французски спросил, все ли в порядке.

— C,a va, — ответила я. — Merci.

Они снова протараторили что-то на французском.

Я повторила:

— C,a va.

После боли особенно острой — чувства старые. Так говорила поэтесса Эмили Диксон. Я сидела в ожидании полета, минуты шли, реальность тянулась невыносимо медленно, постепенно становясь мучительной, и я ощущала, как становлюсь жесткой. Моя спина выпрямилась. Да, я стану непреклонной. Я приму то, чего не могу изменить. Я не стану, не позволю себе больше плакать. Прямо как доктор Сьюз. Не стану, не позволю.

Я сунула телефон в карман и выключила его.

Я не пыталась читать. Не стала проверять письма. Мне не хотелось ни есть, ни пить. Я сидела и чувствовала себя на удивление спокойной. Это случилось. Я так и думала. Меня обманули, и я не была ни первой, ни последней женщиной, поверившей словам мужчины, но этот урок я усвоила.

Я не позволила себе роскошь искать Джека среди моих попутчиков. Я не стала бросать скучающих взглядов в сторону входа. Он не придет; он не пришел; я ему не нужна.

Немного позже яркая бортпроводница с красными губами попросила меня пристегнуться, и я послушалась. Она улыбнулась. Я улыбнулась ей в ответ.

И вот мы взлетели. Самолет поднялся в воздух, а Джек был не со мной. Мы прошли через облако, а Джек по-прежнему был не со мной. Я попросила стюардессу принести мне джин-тоник, выпила, попросила еще один, выпила, попросила в третий раз, выпила. Она отказалась приносить мне четвертый. Я откинула голову на подголовник и закрыла глаза.

Это конец. Может, всего этого никогда и не было, не существовало, во всех смыслах. Я нагнулась к сумке и достала оттуда свой «Смитсон». Все, что я могла сделать и что обычно и делала, — это сохранять организованность. Я слишком долго игнорировала ежедневник. Осторожно открыв его, как давнего друга, с которым сто лет не виделась, я стала медленно перелистывать страницы. Встречи. Задания. Формы. Даты дней рождения розовыми чернилами. Я медленно, но решительно листала страницы, и я не плакала. Зачем плакать? У нас были Париж, Амстердам, Прага, Краков, соляные шахты и молочная баржа. Это было хорошее лето. Хорошее путешествие. Я вытащила ручку из крошечной кобуры на моем дневнике и обвела дату моего первого рабочего дня. Я так долго закрашивала квадратик, что ручка едва не прорвала бумагу. Небо под нами затянулось тучами, и все стало каким-то мягким.

Когда я попробовала положить дневник в сумку, он отказался влезать. Я попробовала протолкнуть его, лишь бы только он влез, но что-то по-прежнему мешало ему. Я наклонилась к сумке, чтобы выяснить, что же это. Моя рука наткнулась на дневник дедушки Джека. Я поняла это даже раньше, чем увидела его. Меня охватила дрожь. Что-то сжалось в груди, я не могла дышать.

— Не могли бы вы выбросить это? — попросила я стюардессу, когда она проходила мимо. Я протянула ей дневник. Даже он имел идеальный вес и размер для моей руки. Я отчаянно верила в то, что если она заберет его, освободит меня, то мне станет легче.

— Конечно, мисс, — сказала она.

Она фальшиво улыбнулась мне и бросила дневник в небольшой мусорный пакет, который носила вдоль прохода. Она даже не взглянула на него. Девушка широко улыбнулась и пошла дальше, а дневник превратился в мусор в пакете, отведенном для оберток от коктейльных соломинок и упаковок от арахиса.

Она проделала половину пути до бортовой кухни, когда я выкрикнула, чтобы она остановилась.