Анна снова хотела возразить, но потом поняла, что на самом деле она ничего толком не знает про Лену. Она для Смолиной как закрытая книга на китайском. Где она бывает, с кем, что делает, чем интересуется? А еще Анна подумала, что непонимание своих детей абсолютно логичное следствие того, что сами взрослые не знают себя. Потому что никто не научил, как себя узнавать. Как работать на благо общества, как слушаться того, кто старше, как молчать, когда не спрашивают — этому научили. Так и передается по цепочке поколений это незнание. А как понять другого, когда не можешь понять кто ты на самом деле такая есть?
«Ты знаешь, с кем общается твоя дочь? Знаешь поименно ее друзей, одноклассников?»
«Слушай, не сыпь соль на рану! Я даже не знаю где она!»
Смолина очередной раз матернулась на Гуру. Но вообще-то он был прав. Когда пропадал человек, первым делом опрашивали близких и знакомых. Только как опросить того, кого не знаешь? Жизнь Лены — что этот туман, поглотивший город. Темный, непролазный лес. Анна ощущала себя археологом, маленькой щеточкой пытающейся счистить вековые пески с окаменелого скелета давно вымершего динозавра.
На этом месте Смолина запнулась. Какая-то едва уловимая мысль мелькнула в ее голове. Древности, раскопки. История. Лена любила изучать историю. И она делала это в музее, зависала там постоянно! Она же не могла молча рассматривать экспонаты? Или могла? Нет, наверняка там есть смотритель — какой-нибудь дряхлый старичок, к которому Ленка приставала с вопросами.
Анна отточенным движением сняла Пинин со стояночного тормоза и утопила педаль в пол. Паджерик выплюнул из-под колес брызги дождя и сорвался с места.
Руна 13.
Отец Ани был рядовым членом КПСС. На работе у него было свое место, дома — любимый стул, куда никому нельзя было садиться. Стул стоял напротив цветного телевизора «Рубин», по которому с трибуны выступал Горбачев, обещая всем коммунистам рай на земле.
Отец рос во времена Хрущевской оттепели, когда сама партия провозгласила культ личности Сталина насильственным. Тогда впервые за долгие годы в воздухе пахнуло свободой. Обычные советские люди свято верили в светлое будущее и готовы были положить жизнь на алтарь коммунизма. Но время шло. Подходило к концу тысячелетие, в воздухе носились революционные лозунги, газеты пестрели предсказаниями о конце света.
В девяносто первом году Аня уже заканчивала институт, и жила в общаге. С тех пор, как она вырвалась из домашней тюрьмы, она долго не могла заставить себя приехать. Пока однажды жарким августовским днем все-таки не решилась, села в маршрутку, и спустя час вышла у знакомого подъезда.
В общаге телевизора у них не было, да и ни к чему он был — смотреть его все равно было бы было некогда. Поэтому еще в маршрутке Аня удивилась напряжению, застывшему на лицах молчаливых людей.
На улице стояла подозрительная тишина. Такое бывало, когда показывали важный матч сборной Союза, и все разбредались по соседям — телевизоры тогда были не в каждой квартире. Аня бегом преодолела два этажа и открыла дверь своим ключом.
— Я дома! — крикнула она с порога, но ответом была тишина, лишь негромко работал телевизор на кухне. В квартире висело гнетущее ощущение чего-то безвозвратно утерянного.
Зайдя на кухню, Аня увидела отца. Он сидел на своем любимом стуле, курил «Приму» и стеклянными глазами смотрел в цветной «Рубин». Там показывали Москву, по улицам которой ехали танки. Отец застыл с прилипшей к нижней губе «примой».
Ведущая «Вестей» — девушка с кудрявыми волосами и встревоженными глазами — произнесла, словно приговор:
— Деятельность коммунистической партии на территории Российской Федерации приостановлена. Мэр Ленинграда Анатолий Собчак заявил президенту японского банка господину Атали, что западные инвесторы могут рассчитывать на то, что им в качестве гарантов их вкладов будут проданы некоторые наши заводы и предприятия. Они смогут купить землю и организовать на ней производство, которое затем будет предано им в собственность.
Отец смотрел куда-то сквозь телевизор, и произнес:
— За что?
Аня застыла в дверном проеме. Она впервые видела отца таким. Обычно он выглядел как непотопляемый корабль, всегда уверенный в завтрашнем дне. Сейчас на его глазах завтрашний день продали японцам.
