— Ты так и не спросил, как меня зовут, — вырвалось у нее наконец.
Он подоткнул ей верхнюю простыню до самого подбородка.
— Это не важно, — ответил он. — Ты пришла с добрыми намерениями, чтобы предупредить о своем сыне. — Он придвинул к ней ее меч.
Она закусила губу:
— Нет, я пришла, чтоб найти его.
Лико склонился над лампой, готовый загасить ее. Но прежде чем сделать это, он помедлил, успев ей подмигнуть.
— Но ведь ты сперва предупредила нас. Видишь? Как я и говорил. — Он задул лампу, и в комнате стало темно. — Когда настанет время, ты узнаешь, что должно будет сделать.
Она услышала, что он повернулся к выходу, хотя и не видела его.
— Меня зовут Самидар, — тихо шепнула она, — хотя большинство людей называют меня Стужей.
Она не знала, услышал ли он ее.
Тоскливое чувство одиночества исподволь овладевало ею, пока она лежала в темноте, вслушиваясь в малейшие шорохи, способные нарушить тишину. Но постепенно мягкость тюфяка и прохлада простыней притупили ее чувства и стали уносить в царство сна. Она повернулась на бок и слушала отдаленный, приглушенный стук своего сердца. Влага выступила в уголках ее глаз, повисла на ресницах.
Последняя мысль определила настроение ее снов.
Она почувствовала себя такой старой.
Стужа проснулась со смутным воспоминанием о странной песне, звучавшей в ее ночном сне. Все же какие-то строки продолжали крутиться в голове, и, лежа на спине, она старалась разгадать, в чем их смысл, сложить их вместе с другими обрывками, которые она запомнила, как если бы это были части головоломки.
Но даже если бы она не помнила слов, забыть того, кто пел их, невозможно. Лицо его всплыло в памяти — недосягаемое, потустороннее.
— Кимон, — тихо простонала она, прижимая тонкую простыню к груди. Его голос издалека отозвался мучительным эхом, замирая.
Она села и опустила ноги с постели. Небо за единственным окном было все еще темным, нигде не было видно ни огонька. Она прислушалась, не раздастся ли хоть какой-нибудь звук, означавший, что кто-нибудь еще не спит.
Ничего.
Она обернула себя простыней и встала. Босые ноги ощутили прохладу каменного пола. Она бесшумно прокралась к двери и вышла в коридор. Из-под единственной двери, дальше по проходу, пробивался тонкий луч желтого света, но она не стала к нему приближаться. Напротив, повернула в другую сторону и очутилась в главном зале храма, где ее угощали жрецы. Она прошла мимо стола, вышла наружу, в ночь, и прислонилась к колодцу. Легкий ветер обвевал пустые улицы.
— Ты хорошо себя чувствуешь?
Она вздрогнула и резко обернулась, но, узнав Лико, стоявшего в дверях, успокоилась. Снова откинулась спиной к колодцу и задумалась, прежде чем ответить. Постепенно ее губы тронула слабая улыбка. Тело перестало ныть, боль отпустила мышцы, ссадины — следы проведенной на земле ночи — исчезли.
— Это сила воды, — сообщил ей он. Подошел к ней и начал вытягивать веревку. Она услышала плеск воды на дне колодца и ощутила ее свежесть, когда он извлек ведро. Из кармана своего платья он извлек небольшую чашку.
— Пей, Самидар, — тихо сказал он. — Тебе нужно еще многое сделать.
Она с удивлением посмотрела на него, недоумевая, что он хочет этим сказать. Она совсем не верила в его колодец. Ей просто нужно было выспаться, только и всего.
— Боль твоего тела рассеялась, — продолжал Лико, — но я чувствую тяжесть у тебя на душе. Выпей воды из колодца. — Он вложил чашку ей в руки и поднес их к ее губам. — Со временем это облегчит все твои страдания.
Она помедлила, затем единым глотком опрокинула в себя все содержимое. В конце концов, ей действительно хотелось пить. Она вернула ему пустую чашку.
— У меня мало времени, — сказала она. — Кел явится сегодня.
Лико долго молчал. Он погрузил свою чашку в ведро и отпил.
— Чудесная ночь, — произнес он, разглядывая звезды, мигающие над головой. — Но скоро уже рассвет.
Она посмотрела на него, ощутив в его спокойствии некую силу. Рот его блестел от влаги, глаза излучали теплый свет.
— Ты добрый, — промолвила она.
Он улыбнулся.
— А ты растеряна, — ответил он, слегка дотронувшись до ее обнаженного плеча. — По крайней мере ты сама так решила. Но ты обретешь себя.
