– Это я и сам знаю, приятель, – сказал Боб и опять заслонил глаза полями шляпы. – А по мне, чем помирать со скуки, черт подери, пускай уж в меня стреляют.
Они с удобством расположились в сухом песчаном окопе как раз напротив минного поля и колючей проволоки, ограждающих юго-западный угол их территории; по ту сторону границы Роммель упрямо цеплялся за единственный захваченный им клочок тобрукской земли. Тут же в окопе разместились крупнокалиберный пулемет «браунинг» и подле него – аккуратно составленные ящики с патронами, но, похоже, никто не был начеку и не ждал атаки. Винтовки стояли, прислоненные к земляной стенке, штыки блестели в слепящих лучах африканского солнца. Вокруг жужжали мухи, но все четверо были коренные австралийцы – жарой, пылью и мухами Тобрука и вообще Северной Африки их не удивишь.
– Ваше счастье, что вы близнецы, Джиме, – сказал Кол, швыряя камешками в ящерицу, которая явно не намерена была сдвинуться с места. – А то поглядеть – неразлучная парочка, прямо любовнички.
– Ты просто завидуешь, – усмехнулся Джимс и потрепал брата по животу. – Лучшей подушки во всем Тобруке не найти.
– Да-а, тебе хорошо, а каково бедняжке Пэтси? Эй, Харпо, скажи хоть словечко! – подзадорил Боб.
Пэтси ответил белозубой улыбкой, но, по обыкновению, промолчал. Все и каждый пытались его «разговорить», но от него только и можно было добиться «да» или «нет», потому его и прозвали Харпо – именем брата-молчуна из тройки комиков – братьев Макс.
– Слышали новость? – вдруг спросил Кол.
– Какую?
– Седьмую бригаду «матильд» разделали под орех при Халфайе, обстреляли из восемьдесят восьмого калибра. Самая крупная пушка тут, в пустыне, только она и берет «матильду». Здоровенные танки пробило насквозь.
– Еще чего расскажешь… – недоверчиво протянул Боб. – Я сержант, и то ничего про это не слышал, а ты рядовой – и все знаешь. Так вот, приятель, нет у немцев такого оружия, чтоб уничтожить целую бригаду «матильд».
– А я тебе говорю, это чистая правда, – стоял на своем Кол. – Я ходил к Морсхеду в палатку с поручением от командира и сам это слышал по радио.
Все примолкли: в осажденной крепости каждому необходимо твердо верить – у своих довольно сил и вооружения, чтобы в конечном счете его вызволить. И рассказ Кола не радовал, тем более что здесь, в Тобруке, все до последнего солдата понимали: Роммель – враг опасный. Отражать его атаки им помогала искренняя уверенность, что с австралийцем в бою может сравниться разве только индийский воин гурка, и если вера составляет девять десятых силы, то здесь они твердой верой, несомненно, доказали свою мощь.
– Размазни эти помми, – сказал Джимс. – Сюда бы, в Северную Африку, побольше наших австралийцев.
С ним дружно согласились, и тут на самом краю окопа грянул взрыв – от ящерицы не осталось и следа, а четверо солдат кинулись к пулемету и ружьям.
– Паршивенькая итальянская граната, никакой силы, одни осколочки, – со вздохом облегчения сказал Боб. – Будь это подарочек от Гитлера, мы бы уж играли на арфах в раю с праведниками – тебе, верно, это будет по вкусу, а, Пэтси?
После тягостных, с большими потерями, месяцев в осаде, которые словно бы ничего не дали, с началом операции «Крестоносец» Девятую Австралийскую дивизию эвакуировали морем в Каир. Однако за то время, пока она удерживала Тобрук, британские войска в Северной Африке неуклонно пополнялись и наконец превратились в Восьмую армию, во главе которой встал новый командир – генерал Бернард Лоу Монтгомери.
Фиа носила теперь серебряную брошку – эмблему Австралийских вооруженных сил: восходящее солнце, а под ним, на двойной цепочке, серебряная планка с двумя золотыми звездочками, знак, что у нее в армии двое сыновей. И каждый встречный видел, что и она тоже исполнила свой долг перед родиной. Мэгги такую брошь носить не полагалось, ведь она не проводила в армию ни мужа, ни сына. От Люка пришло письмо – он намерен и дальше работать на плантациях, сообщает ей об этом на случай, если она беспокоится, не воюет ли он. Судя по всему, он начисто забыл, что она сказала ему в то памятное утро в ингемской гостинице. Мэгги устало засмеялась, покачала головой, кинула письмо в корзинку под письменным столом матери и при этом подумала: а тревожится ли Фиа о сыновьях, которые сейчас воюют? Что она, в сущности, думает о войне? Но Фиа ни разу ни словом об этом не обмолвилась, хотя брошку надевала каждый день, с самого утра, и не снимала до ночи.
Изредка приходило письмо из Египта, раскроешь – рассыпается на клочки, потому что всюду, где упомянуты были названия мест или воинских частей, ножницы цензора вырезали аккуратные прямоугольные отверстия. Читать эти письма значило, в сущности, извлекать что-то из ничего; но они приносили самую главную, самую важную весть: раз они приходят, значит, мальчики еще живы.
