Тот шевельнулся – в полумраке выступил высокий, прекрасной лепки, лоб, и на нем блеснули капли пота.
– Du bist krank?[11] – спросил архиепископ, ему показалось, что паренек (это был почти мальчик) болен.
– Nein[12], – послышался наконец тихий голос.
Архиепископ Ральф положил фонарик на пол, подошел, взял солдата за подбородок, приподнял ему голову, заглянул в темные глаза, в темноте они казались черными.
– Что случилось? – спросил он по-немецки и засмеялся. – Вот так-то! – продолжал он по-немецки. – Ты этого не знаешь, но я всю жизнь только тем и занимаюсь: спрашиваю людей, что с ними случилось. И, к твоему сведению, из-за этого вопроса я когда-то навлек на себя немало неприятностей.
– Я пришел помолиться, – сказал паренек низким и глубоким не по возрасту голосом с явственным баварским акцентом.
– И что же, ты не успел выйти и тебя тут заперли?
– Да, но случилось кое-что поважнее.
Архиепископ подобрал с полу фонарик.
– Что ж, всю ночь тебе здесь оставаться нельзя, а ключа от наружной двери у меня нет. Идем. – Он направился обратно к внутренней лестнице в папские покои, продолжая мягко, негромко: – Я и сам пришел сюда помолиться. По милости твоего верховного командования день сегодня выдался не из приятных. Сюда, вот так… Будем надеяться, слуги святейшего папы не вообразят, будто меня арестовали, и поймут, что я сопровождаю тебя, а не ты меня.
Еще минут десять они шли молча – по коридорам, во двор, через сад, вновь внутренними переходами, вверх по лестнице; молодой немец, видно, вовсе не стремился избавиться от своего спутника, напротив, жался поближе к нему. Наконец архиепископ отворил еще одну дверь, впустил найденыша в маленькую гостиную, скромно и скудно обставленную, повернул выключатель и закрыл дверь.
Они стояли – и теперь, при ярком свете, разглядели друг друга по-настоящему. Немецкий солдат увидел очень высокого человека с прекрасным лицом и проницательными синими глазами; архиепископ Ральф увидел мальчика, которого обманом заставили надеть солдатскую форму, внушающую страх и ужас всей Европе. Да, это мальчик – никак не старше шестнадцати. Среднего роста, еще по-мальчишески худощавый, но длиннорукий, и по всему сложению видно: из него выйдет крепкий, сильный мужчина. Лицо итальянского типа, смуглое, с благородными чертами, на редкость привлекательное; большие темно-карие глаза, опушенные длинными черными ресницами, великолепная грива черных волнистых волос. Оказалось, вовсе он не обыкновенный и не заурядный, несмотря на свою заурядную солдатскую профессию; и как ни хотелось сейчас де Брикассару поговорить именно со средним, обыкновенным человеком, этот мальчик его заинтересовал.
– Садись, – сказал он, подошел к шкафчику и достал бутылку марсалы. Налил понемногу в два стакана, один дал гостю, с другим опустился в кресло, сел так, чтобы спокойно разглядывать это удивительное лицо. – Что ж, так плохи дела, что на фронт посылают детей? – спросил он и закинул ногу на ногу.
– Не знаю, – сказал мальчик. – Я приютский, так что меня все равно бы скоро взяли.
– Как тебя зовут, дружок?
– Лион Мёрлинг Хартгейм, – гордо ответил мальчик.
– Прекрасное имя, – серьезно сказал священник.
– Да, правда? Я сам его себе выбрал. В приюте меня звали Лион Шмидт, а когда я пошел в армию, я назвался по-другому, мне всегда нравилось это имя.
– Ты сирота?
– Монахини меня называли «дитя любви».
Архиепископ с трудом удержался от улыбки; теперь, когда испуг прошел, мальчик держался с удивительным достоинством и самообладанием. Но отчего он прежде так испугался? Явно не оттого, что оказался заперт в соборе и что его там застали.
– Почему ты прежде так испугался, Лион?
Мальчик осторожно отпил вино, и лицо его осветилось удовольствием.
– Хорошо, сладко. – Он сел поудобнее. – Мне хотелось поглядеть храм Святого Петра, монахини много про него рассказывали нам и фотографии показывали. Так что, когда нас послали в Рим, я обрадовался. Мы приехали сегодня утром. И я сразу сюда пошел, как только сумел вырваться. – Брови его сдвинулись. – Только все получилось не так. Я думал, приду в самый главный храм и почувствую, что Господь Бог тут, совсем близко. А собор такой огромный, пусто, холодно. Я совсем не чувствовал, что Бог близко.
Архиепископ Ральф улыбнулся:
– Я тебя понимаю. Но, видишь ли, собор Святого Петра ведь не церковь. Не такая, как другие церкви. Это главный римский храм. Помню, я сам очень не скоро к нему привык.
Мальчик кивнул в знак, что слышал, но ждал не этих слов.
– Я хотел помолиться о двух вещах, – сказал Лион Мёрлинг Хартгейм.
– О том, что тебя пугает?
– Да. Я думал, в соборе Святого Петра моя молитва будет услышана.
– Чего же ты боишься, Лион?
– Что меня примут за еврея и что мой полк все-таки пошлют в Россию.
– Понимаю. Неудивительно, что тебе страшно. А тебя и в самом деле могут принять за еврея?
– Да вы поглядите на меня! – просто сказал мальчик. – Когда меня записывали в армию, сказали, надо будет все проверить. Я не знаю, могут ли они проверить, но, может быть, монахини в приюте что-нибудь такое про меня знают, а мне не говорили.
