– Не худо бы нашему семейству купить дом на Палм-Бич или в Авалоне, – сказала Джастина, опуская чемодан на пол во второй спальне. – Тут просто ужасно, прямо над площадью, а там, представляешь, два шага – и ты на пляже. Может, тогда вы соблазнитесь и станете почаще вылезать из Джилли?
– А зачем мне выбираться хотя бы и в Сидней? За последние семь лет я тут всего второй раз, провожала Дэна, а вот теперь тебя. Если б у нас еще где-то был свой дом, он бы всегда пустовал.
– Бредятина.
– Почему?
– Почему? Да потому, что свет не сошелся клином на этой паршивой Дрохеде, черт бы ее драл! Я когда-нибудь спячу от этой дыры!
Мэгги вздохнула:
– Можешь мне поверить, Джастина, когда-нибудь тебя отчаянно потянет домой, в эту самую Дрохеду.
– И Дэна, по-твоему, тоже?
Молчание. Не глядя на дочь, Мэгги взяла со стола свою сумку.
– Мы опаздываем. Мадам Роше ждет нас в два часа. Если ты хочешь, чтобы платья были готовы до твоего отъезда, нам надо поторапливаться.
– Вот меня и поставили на место, – усмехнулась Джастина.
– Послушай, Джастина, а почему ты меня не знакомишь ни с кем из твоих подруг? Кроме миссис Дивайн, я в доме ни души не видела, – сказала Мэгги, когда они уже сидели в ателье Жермен Роше и перед ними одна за другой выступали, охорашиваясь, томные, кокетливые манекенщицы.
– Ну, они такие застенчивые… Мне нравится вон то, оранжевое, а тебе?
– К твоим волосам не подходит. Лучше это, серое.
– Пф-ф! Оранжевый прекрасно идет к моим волосам. А в сером я буду вроде дохлой мыши, которую кошка еще и по грязи проволокла. Отстаешь от века, мама. Рыжим теперь вовсе незачем одеваться только в белое, серое, черное, изумрудно-зеленое или в этот ужасный цвет, на котором ты помешана, – как бишь его, пепел розы? Викторианская древность!
– Название этого цвета ты усвоила, – подтвердила Мэгги. Повернулась, посмотрела на дочь. – Ты чудовище, – проворчала она сердито, но и с нежностью.
Джастина и глазом не моргнула, ей не впервой было это слышать.
– Я возьму оранжевое, ярко-красное, ситцевое с лиловым узором, светло-зеленое, вишневый костюм…
Мэгги не знала, злиться или смеяться – ну что поделаешь с такой вздорной девчонкой?
Пароход «Гималаи» отходил из Дарлингского порта через три дня. Это была славная, очень надежная старая посудина с широким корпусом, построенная еще в пору, когда никого не одолевала бешеная спешка и люди спокойно мирились с тем обстоятельством, что через Суэцкий канал плыть до Англии надо месяц, а вокруг мыса Доброй Надежды – и все пять недель. А в наше время даже океанским лайнерам придают обтекаемую форму, корпус у них узкий, будто у эсминцев, – все во имя скорости. Но на таком кораблике подчас несладко и заправскому морскому волку, а каково пассажиру с чувствительным желудком…
– Вот потеха! – смеялась Джастина. – В первом классе едут футболисты, целая команда, так что будет не скучно. Там есть просто ослепительные парни.
– Ну, теперь ты рада, что я заставила тебя ехать первым классом?
– Да, пожалуй.
– Джастина, вечно ты меня бесишь, я из-за тебя становлюсь сущей ведьмой! – вспылила Мэгги, ей казалось, поведение Джастины – верх неблагодарности. Скверная девчонка, хоть бы на этот раз притворилась, что ей жаль уезжать! – До чего упрямая, капризная, несносная! Никакого терпения с тобой нет!
Джастина ответила не сразу, отвернулась, будто звон колокола – сигнал провожающим сходить на берег – занимает ее куда больше, чем слова матери. Губы ее задрожали, но она прикусила их и изобразила самую что ни на есть лучезарную улыбку.
– А я знаю, что вывожу тебя из терпения! – весело обернулась она к матери. – Что поделаешь, уж такие у нас характеры. Ты сама всегда говоришь, я вся в отца.
Они смущенно обнялись, и Мэгги с облегчением нырнула в толпу на сходнях и затерялась в ней. А Джастина поднялась на верхнюю палубу и остановилась у перил, сжимая в руке клубки разноцветного серпантина. Далеко внизу, на пристани, она увидела розовато-пепельное платье и знакомую шляпу – мать отошла к условленному месту, подняла голову, козырьком приставила руку ко лбу, чтобы лучше видеть. Странно, издали заметнее, что маме уже сильно за сорок. Правда, пятидесяти еще нет, но в осанке возраст чувствуется. Они разом помахали друг другу, потом Джастина кинула первую ленту серпантина, и Мэгги ловко поймала конец. Красная, синяя, желтая, розовая, зеленая ленты вились, кружились, трепыхались на ветру.
Футболистов провожал духовой оркестр – развевались флажки, раздувались шотландские юбки, пронзительно звучали причудливые вариации шотландской песни «Наш час настал». Вдоль борта толпились пассажиры, перегибались через поручни, сжимая концы узких бумажных лент; а на пристани провожающие задирали головы, жадно всматривались на прощание в лица, почти все молодые, – в тех, кто отправлялся в другое полушарие посмотреть собственными глазами на средоточие цивилизации. Молодежь будет там жить, работать, года через два кое-кто вернется домой, иные не вернутся никогда. Все понимали это, и каждый гадал, что ждет впереди.
