– Не сиди на полу, Джастина!
Но она не встала, а вызывающе поджала ноги и прислонилась к стене возле камина, поглаживая кошку Наташу. Оказывается, после смерти кардинала Витторио Лион взял к себе его любимицу и, видно, очень к ней привязан, хотя она уже старая и довольно капризная.
– Говорила я тебе, что уезжаю насовсем в Дрохеду? – спросила вдруг Джастина.
Лион как раз открывал портсигар; крупные руки его не дрогнули, не приостановились, он спокойно достал сигарету.
– Ты прекрасно знаешь, что не говорила, – сказал он.
– Значит, теперь говорю.
– Давно ты это решила?
– Пять дней назад. Надеюсь уехать в конце этой недели. Чем скорей, тем лучше.
– Понятно.
– Это все, что ты можешь мне сказать?
– Что ж тут еще говорить? Ну, разумеется, я желаю тебе счастья и удачи, как бы ты ни поступала, – произнес он уж до того невозмутимо, что Джастина поморщилась.
– Ладно, и на том спасибо, – беспечно отозвалась она. – А разве ты не рад, что я больше не буду въедаться тебе в печенки?
– Ты вовсе не въедаешься мне в печенки, – был ответ.
Джастина оставила в покое Наташу, взяла кочергу и принялась свирепо ворошить перегоревшие поленья в камине; они с шорохом рухнули кучкой легких раскаленных угольев, мгновенным фейерверком взметнулись искры – и жар, пышущий от камина, разом спал.
– Наверное, в нас живет демон разрушения, всегда хочется переворошить огонь. Это лишь ускоряет конец. Но какой красивый конец, правда, Ливень?
Но Лиона, видно, не занимало, что происходит с огнем, когда его переворошат, он только спросил:
– Так, значит, уже в конце недели? Ты времени даром не теряешь.
– К чему откладывать?
– А как же сцена?
– Меня уже тошнит от сцены. Да мне там после леди Макбет и делать нечего.
– Ох, довольно ребячиться, Джастина! Когда ты несешь такой вздор, я готов тебя поколотить. Сказала бы просто, что театр больше тебя не привлекает и ты соскучилась по дому.
– Хорошо, хорошо,
Появился Фриц, подал туфли и пальто и отвез ее домой. Лион извинился, что не может сам ее проводить, у него еще много дел, но потом долго сидел с Наташей на коленях у разведенного заново огня и, судя по его лицу, поглощен был чем угодно, только не делами.
– Что ж, – сказала Мэгги матери, – надеюсь, мы поступили правильно.
Фиа, щурясь, посмотрела на нее и кивнула:
– Да, я уверена. С Джастиной беда в том, что она просто не способна сама принять такое решение, поэтому у нас не осталось выбора. Приходится решать за нее.
– Не слишком приятно разыгрывать роль Господа Бога. Я-то, думается, знаю, чего ей на самом деле надо, но даже если б я могла сказать ей это напрямик, она бы все равно увильнула от ответа.
– Гордость в крови у всех Клири, – слабо улыбнулась Фиа. – Вдруг вылезает в тех, от кого ничего такого и не ждешь.
– Брось, тут не одни Клири! Я всегда подозревала, что тут есть кое-что и от Армстронгов.
Но Фиа покачала головой:
– Нет. Почему бы я ни сделала то, что сделала, гордость тут была ни при чем. В старости тоже есть смысл, Мэгги. Она дает нам перед смертью передышку, чтобы мы успели сообразить, почему жили так, а не иначе.
– Если мы вначале не впадем в детство и не перестанем вообще что-либо соображать, – сухо заметила Мэгги. – Тебе это, правда, не грозит. И мне, надеюсь, тоже.
– Может быть, старческое слабоумие дается как милость тем, кто не в силах посмотреть в лицо своему прошлому. А тебе покуда рано ручаться, что ты не впадешь в детство. Подожди еще годиков двадцать, тогда видно будет.
– Еще двадцать лет! – с испугом повторила Мэгги. – Так страшно долго!
– Ну, это ведь было в твоей воле – сделать эти двадцать лет не столь одинокими, правда? – заметила Фиа, не отрываясь от вязанья.
– Да. Только овчинка выделки не стоила, мама. Правда? – сказала Мэгги с едва уловимой ноткой сомнения в голосе, постукивая головкой старинной вязальной спицы по письму Джастины. – Довольно я трепыхалась в нерешительности. С тех самых пор, как приезжал Лион, все тянула, надеялась – может, и не придется ничего делать, может, все решится без меня. Но он был прав. В конце концов это легло на меня.
– Ну, согласись, без меня тоже не обошлось, – возразила уязвленная Фиа. – Конечно, после того, как ты немножко обуздала свою гордость и рассказала мне, что происходит.
– Да, ты мне помогла, – мягко сказала Мэгги.
Тикали старинные часы; все так же проворно мелькали в двух парах рук черепаховые вязальные спицы.
– Скажи, мама, – спросила вдруг Мэгги, – почему тебя сломила именно смерть Дэна? Ни из-за Фрэнка, ни из-за папы и Стюарта так не было.
– Сломила? – Фиа опустила спицы; вязала она и теперь не хуже, чем во времена, когда видела превосходно. – О чем ты говоришь?
– Ну, это ведь тебя совсем убило.
