Ночью все заготовил: написал писульку, вложил в кольцо, надел его на голубя и ранним утром, когда еще город спал, птицу выпустил.
Покружил, покружил голубь над домом и полетел на восток, где заря — утро загоралось, солнце поднималось…
Не зря говорят, что голубь — птица верная. Долетел Соколок до Урала. В дальней дороге устал, оголодал. У самого порога избы в куренях упал, а друзей выручил.
Хоть по складам, да разобрали Матвей с Ефимом послание Пьера.
К утру собрался Ефимка. Котомку на плечи надел. Поклонился в ноги Матвею и, когда чуть-чуть забрезжил на востоке рассвет, в дальний путь — в неведомый край отправился.
В Сибирь шел не один — на тракту его поджидало еще трое беглых из Каслей. Веселей и смелей было шагать ватагой, землю мерить, в Колывань добираться.
— С богом идите, — Матвей им сказал, — тракта держитесь. Народ в Сибирь идет. Варнаков сторонитесь, с верным народом дойдете!
— Прощай, дядя Матвей, прощай, — напоследок Ефимка Матвею сказал.
Долго, долго глядел им вслед Матвей, будто видел зауральскую степь, по которой шел его названый сын.
Много лет прошло с той поры, когда Ефим в Сибирь ушел.
Говорят, леса как моря — только гуляет там не волна, а ветер и людская молва.
Докатилась молва с Алтая далекого до наших гор, до завода.
Доброй славы добивался Ефим в Сибири широкой, хоть и в дальнем краю, да ставшим близким, родным и ему и его детям.
Умение уральских каменных дел мастеров многим товарищам он в Колывани отдал.
Только, говорят, никогда больше из хрусталя голубей не делал. Не хотел бередить память о верном друге.
Про Матвея тоже молва долго в народе бродила, будто он с куреней ушел. А куда — неизвестно. Одни говорили в Петербург подался — стал работать на гранильной фабрике. Кто — будто видел его в Екатеринбурге тоже на фабрике, молодежь учил мастерству и умению, как камень гранить да самоцветы видеть в земле… Кто знает.
Может, и правда. Много ведь умельцев отменных работало в Екатеринбурге и в Петербурге — лучшие мастера были.
Про Пьера вести такие доходили на завод, будто долгие годы Ефимкина голубя он хранил и внукам заветку оставил — беречь эту птицу как самую крепкую память о верном друге — уральском умельце Ефиме Печерском…
Откуда и как объявился Вахрушкин отец в станице Степной, что под самым Уральским хребтом притулилась, как говорят, одним концом в горы уперлась, а другим в степи очутилась, неведомо было станичным. Да и не шибко народ дознавался. Редко такой разговор велся, а ежели и был, то скоро забывался.
Только бай и купец друг перед дружкой гордились: «Мой род старинный — от самого Бату-хана ведется». И все это для того, чтобы важности себе придать.
Но народ тоже не дурак был, не скоро обманешь. Люди и в станицах и на заводах между собой не молчали, всю правду-матку говорили и про баев, и про купцов, и про заводчиков. Кто из них и как капиталы нажил? Кто и как над простым народом измывался?
— Наши-то корешки работных заводских и простого люда из светлых родников пошли, не то, что господские — в мутной воде ростки пустили. Говорил народ: про лиходейство-то свое помалкивают купцы, а посчитать да начать сказывать, в пудовую книгу не записать…
Станичные мужики были сильными, крепкими землепроходцами. Но когда приписали они в станицу Егора с ватагой его сыновей, подивились, глядя на них. «Где только такие силачи уродились? Один к одному, а красоты — хоть с каждого картину пиши».
Больше же других — на отличку — был Вахрушка. Годами самый малый, а ростом выше всех мужиков, силой — бывалых силачей обгонял. Играючи пять пудов поднимал. Когда же вырос, в парнях стал ходить, совсем залюбовались им все. Девки — его красотой, сверстники — мужеством, старики — за приветливость, а мужики в годах — за степенность. Заведовали станичные Егору за сыновей: за Маркушку старшего, за Перфишку среднего, за Евстигнея, за Гордея и Вахромея.
— Добрые казаки будут, — говорили станичники, с охотой приписывая Егора в казаки. Только шутя добавляли: — Видать, мудреный был поп, когда имена парням давал, купая их в холодной водице купели.
Не дознались в станице, а может, с умыслом не дознавались, откуда Егор бежал, а любопытно было бы послушать, какая тропа мужика за Урал привела…
Прадед Егора в «крепость» к каким-то графам, то ли Запольским, то ли Яснопольским, угадал. В расшитых камзолах господа ходили, спали на пуховиках, ели на серебре и в золото наряжались.
Говорят, кто на серебре ест, тот долговеким бывает. Не одну сотню лет этим Яснопольским вельможам серебро помогало. Пауками из крестьян, словно из мух, соками питались. Только, видать, господская кровь от бочек выпитого вина да разгула пьяного, а больше всего от безделья долгого застоялась. Ленивей в жилах побежала, а потом так разжижела, что весь Яснопольский род на убыль пошел. Тут-то и принялись они пуще прежнего на крепостных зло свое вымещать. Не жизнь у крепостных была, а мука мученская. Стоном стонал крепостной люд. Вот тогда-то и случилось горе с Егором.
