Один из последних графов, проезжая мимо покосов, увидал рослую, статную красавицу из красавиц Арину, мать Вахрушки. Приказал он Арине явиться в барский дом, прислуживать самому графу. Часто ведь так бывало.
Почернело на сердце у Егора от такой вести, затуманились и сыновья. И решилась Арина тогда на последний шаг. Бежать — куда глаза глядят. Страшно ей было выполнять волю барскую. Дала знать мужу, чтобы ребят собрал и сам был готов, как подаст она знак из господского дома. Стал ждать Егор этого знака, для вида усердней принялся работать. Кузнецом он с малых лет работал и был не из последних.
А с Ариной в это время в господском доме вот такое дело приключилось: приказали ей надеть шелковый косоклинный сарафан и таким же платком покрыть голову. Дали бусы и сережки с бирюзой — одним словом, весь убор для женской красоты, который всегда доставали из большущего сундука, стоявшего в особой светелке, где, как говорят, приготовляли человеческую красоту для услад господских. Вот тут и решилась Арина на побег. Дескать, выберу время, когда все уйдут ненадолго, спрячусь в сундук, он ведь все время открытым стоит, выжду минуту и ночью уйду.
Как надумала, так и сделала. Чем больше время шло, тем сильней суетились слуги в доме. Соседние господа подъезжали, своих крепостных красавиц и собак везли — на показ друг дружке.
И пока на конном дворе господа смотрели собак, а в большой людской людей меняли, покупали и продавали, Арина крутилась возле светелки, а как увидала — никого нет, улучила минутку, открыла сундук и зарылась в рваном тряпье, положив на самый верх, как было, кокошники и уборы. Тихонько прикрыла за собой крышку и стала ночи ждать. Не знала она, сколько пролежала в сундуке, только вдруг услыхала, как кто-то тихонько над ней крышку приоткрыл и скореючи снова захлопнул, повернул ключ в замке, и опять тихо в светелке стало.
Был это господский приказчик. Давно он пристрастился воровать господское добро. Так и в этот вечер поступил. Под шумок выкрал кокошник, жемчугами расшитый, в остальном тряпье рыться не стал, закрыл сундук, вынул ключ и был таков. «Найди попробуй, — думал он про себя, когда в светелке столько народу перебывало». Потом отряхнулся, принял важный вид, как полагалось, и занялся своим делом.
Никто не слыхал, как стонала Арина в сундуке; только когда хватились ее звать на смотрины в людскую, как в землю провалилась она. Пытали Егора и всю родню, но и те не повинились. Да и в чем было виниться? Сам Егор сходил с ума, в догадках теряясь, куда жена подевалась.
Будто овечка предыконная, потухла жизнь его жены Арины… Так люди говорили. Только вскоре стали люди замечать, что в светелке, где девок наряжали, из сундука тяжелый дух пошел. Открыли его, выбросили всю рухлядь и на мертвую Арину натакались…
Молчал Егор, когда мертвую Арину увидал. Кончилась для него краса, от которой, как говорится, веселеет ум, теплеет сердце. И решился он на страшное дело — петуха господам пустить и в бега податься.
Как решил, так и сделал. Вперед себя сынов в путь отправил, добрые люди помогли, а когда графские владения запылали, вскочил и он на коня, сыновей догнал. Пока тушили да кричали, Егор был уже далеко. Его верные дружки графским егерям другую тропу показали, по которой якобы Егор бежал. Одним словом, так и ушел мужик.
А когда через Урал перешел и в станице Степной осел вместе с сыновьями, то и прижился, стал работать кузнецом. Такое мастерство всегда спрос находило. Только трудно ему было одному ребят растить, а тут, как на Егорову беду, весна наступила. Каждая травинка поднялась. Каждая сосенка в бору помолодела, заискрились золотинки на реке, зашумели ветры на горах.
После Петрова дня жениться он задумал. Нелегко было ему выбрать себе невесту, коли в жизни уже желанная была, да и кто обзарится на такую ораву: шесть мужиков — ни как-нибудь. Надо и постирать и накормить.
Так и получилось: не любовь со станичной родней, а сваха породнила. Казачка немолодая была, зато из богатеньких угадала. Стал Егор жить с одной, а вспоминать о другой — о покойнице Арине, да и характер у новой жены, что кривое полено оказался — ни в какую поленницу не уложить. Сыновья мачеху терпеть не стали, по заводам и степи разошлись — кречетами разлетелись, а Вахрушка к баю в пастухи угодил.
Раза два приходил он к отцу, да скореючи в степь ворочался, оттого что жизнь у отца, как придорожный подожженный пень, началась: не горит и не гаснет. Семнадцатый год уже парню пошел, понимать все стал, что к чему. Когда же пришлось Вахрушке с табунами скота в Урал пойти, не вздохнул и не охнул. Так и ушел в горы пастухом байским.
