Вначале он показался ей совершенным белоручкой, эдаким господским мальчиком. Но на днях у Лены начисто оторвался каблук, и Слава так ловко вернул его на место, что Софья Степановна даже удивилась. В тот же вечер в Леночкином торшере испортился патрон. К счастью, дома нашелся новый, и Слава умело и быстро подсоединил к нему электрический провод, а вместо изоляционной ленты использовал лейкопластырь.
В общем, у парня были хорошие руки, а уж о голове и говорить нечего.
— Как ты думаешь, Боря, не обидит этот Слава нашу девочку? — после длительного молчания прямо спросила Софья Степановна. — По-моему, он не из таких. Но ведь Леночка очень уязвима. Мне почему-то кажется, что она влюблена в него больше, чем он.
— Соня! — строго начал Борис Васильевич. — С чего ты все это взяла: она — больше, он — меньше и все такое прочее. Смешно, ей-богу! Пускай сами взвешивают, не наше это дело. И вообще, почему ты придаешь такое значение этому детскому роману? И что он может ей сделать, нашей Ленке? Ну, допустим даже, что он ее не любит. И что? Старой девой она останется, что ли? Попереживает, конечно, это уж безусловно, но без этого редкая жизнь обходится. Ты ведь тоже не в меня первого была влюблена, да и у меня были романы, и у Ленки еще будут. Зачем так всерьез относиться к ее первой дружбе с мальчиком?
Софья Степановна поднялась с дивана. Она видела, что муж не поймет ее материнской тревоги, что слишком уж просто он смотрит на эту дружбу, которая — как подсказывало ей материнское чутье — в любой момент могла перейти совсем в иное качество. Да, безусловно, оба они думали сейчас о Леночке, о первом горе, которое, быть может, ее ждет и которое тяжеленько будет пережить именно потому, что оно первое. Но думали по-разному. И потому продолжать этот разговор, в сущности, не имело смысла.
Уже лет семь Архипова не посещали ночные кошмары, которые мучали его долгие годы. А в эту ночь все возобновилось. Софье Степановне пришлось немало повозиться с мужем. Судорожные конвульсии — последствие контузии — сопровождались бессвязным бредом. Отчетливо, до мельчайших подробностей, видел он во сне Соловьевскую переправу на Днепре в июле сорок первого года, когда тысячи беззащитных людей гибли от ожесточенных бомбежек. Потом видел горькое отступление из Вяземского котла в октябре сорок первого. В мозгу возникали и снова исчезали лица раненых, умоляющих не оставлять их немцам. И среди них оказывалось Леночкино лицо, искаженное ужасом, болью, отчаянием…
Потом ему привиделся врач, которого он сам хотел расстрелять за отказ сопровождать раненых с последним поездом из Гжатска. Но почему-то у врача было лицо Сергея Сергеевича Кулагина. И уж последним, кого он запомнил, перед тем, как Софья Степановна сделала ему укол пантопона, явился комиссар госпиталя, который обучал его, как не давать гневу вырываться наружу.
Леночка пришла, когда у отца уже начался припадок, по она не испугалась, потому что помнила, что это случалось и раньше. Что поделаешь! Говорят, что в старости у всех фронтовиков война как-то да отзывается.
— Мама, не нужно чего-нибудь? — свистящим шепотом спросила она из передней.
— Нет, нет! — отозвалась мать. — Иди ложись!
Леночка на цыпочках прошла в свою комнату, неся туфли в руке, чтобы не цокать шпильками по паркету. А за своей дверью она уже ничего не слышала, кроме того, как шепчутся за окном листья тополя.
Леночка остановилась посреди комнаты, босая, потянулась, запрокинув за голову руки, зажмурилась.
Сегодня они виделись со Славой очень мало, можно сказать, на ходу. Она ждала его у девочек в общежитии, но он очень долго не шел. Никто, конечно, не знал, что она его ждет. А потом он проводил ее до самого дома. Шли они медленно, и он почти всю дорогу молчал.
Вот когда отец молчит и о чем-то думает, мама как-то умеет его разговорить, а она Славу боится трогать. «Ну ничего, научусь», — весело решила Леночка. Ей вообще все сегодня было весело — и постель стелить, и мыться, и свет гасить. Скользнув в кровать, она натянула на ухо одеяло, чтоб ни один звук не оторвал ее от веселых дум.
Как всегда, Слава приехал к бабке неожиданно и никак не рассчитывал застать у нее такое общество — восемь старух, из которых самой молодой было лет шестьдесят.
Он приезжал неожиданно потому, что не боялся застать запертую дверь. Августа Павловна редко отлучалась, и подождать ее можно было в саду, который тянулся вдоль всего дома, теперь обшитого и оштукатуренного, но всей конфигурацией своей подозрительно смахивавшего на барак. Впрочем, где-то в первозданности своей этот дом и был, конечно, бараком.
