Пока я жива полностью

Пожалуйста залезь в постель ляг на меня согрей своим теплом обними меня и пусть это кончится

— Мама ставит перголы, — рассказывает Адам. — Сначала ей хотелось выращивать травы, потом розы, теперь жимолость. Вернется твой папа и посидит с тобой, а мне надо будет пойти ей помочь. Ладно?

— Конечно.

— Ты не хочешь снова посидеть в саду?

— Нет.

Нет сил пошевелиться. Солнце царапает мозг, и все болит.

Этот маньяк велит всем выстроиться в поле и говорит я выберу одного из вас одного-единственного из всех вас кто должен умереть и все оглядываются думают едва ли это я здесь нас тысячи так что с точки зрение статистики это маловероятно а маньяк расхаживает вдоль шеренги оглядывает нас и дойдя до меня замедляет шаг улыбается потом указывает на меня пальцем и говорит это ты какой ужас что это я так и знала что это буду я почему бы и нет я так и знала.

Кэл врывается в дом:

— Можно я пойду погулять?

Папа вздыхает:

— Куда?

— Просто погулять.

— А поточнее нельзя?

— Когда дойду, скажу, где это.

— Так не пойдет.

— А вот других отпускают гулять без всяких.

— Меня не интересуют другие.

Кэл злобно топает к двери. В волосах у него листья, под ногтями грязь. У него есть силы, чтобы распахнуть дверь и захлопнуть за собой.

— Сволочи! — вопит он, сбегая по лестнице.

Я беру папу за руку. Его пальцы поцарапаны, будто их ободрало теркой. — Что ты делал?

Папа пожимает плечами:

— Не знаю. Я даже не заметил.

Я просыпаюсь много часов спустя. Как это случилось?

Кэл снова здесь. Он сидит рядом со мной на кровати, откинувшись на подушки.

— Извини, что я кричал.

— Это тебя папа заставил извиниться?

Он кивает. Занавески раздернуты; за окнами почему-то темно.

— Тебе страшно? — тихонько спрашивает Кэл, словно эта мысль не дает ему покоя, но он не собирался произносить ее вслух.

— Я боюсь заснуть.

— И не проснуться?

— Да.

Его глаза блестят.

— Но ты же знаешь, что это будет не сегодня, правда? Ну, в смысле, ты же поймешь когда?

— Это будет не сегодня.

Кэл кладет голову мне на плечо.

— Невыносимо. Это просто невыносимо, — произносит он.

Колокольчик, который мне дали, звенит ужасно громко, но мне все равно. Заходит Адам в трусах и футболке; глаза у него мутные и заспанные.

— Ты меня бросил.

— Я всего на минутку пошел вниз, чтобы налить себе чаю.

Я ему не верю. Мне наплевать, что ему хотелось чаю. Если так приспичило, мог бы попить теплой воды из моего кувшина.

— Возьми меня за руку. Не отпускай.

Закрыв глаза, я каждый раз проваливаюсь. Бесконечное падение.

Все как прежде — свет сквозь занавески, далекий гул машин, бульканье воды в бойлере. Похоже на день сурка. Вот только тело мое изможденнее, кожа прозрачнее. Я меньше, чем вчера.

Адам спит на раскладушке.

Я пытаюсь сесть, но не хватает сил.

— Почему ты спишь там?

Он касается моей руки:

— Ночью у тебя были боли.

Как и вчера, он раздергивает занавески. Стоит у окна и смотрит на улицу. Небо бледное. Будет дождь.

Мы двадцать семь раз занимались любовью и шестьдесят две ночи спали вместе это целое море любви.

— Будешь завтракать? — спрашивает Адам.

Не хочу умирать.

Слишком недолго длилась наша любовь.

Мама рожала меня четырнадцать часов. Был самый жаркий май в истории. Стоял такой зной, что первые две недели меня даже не одевали.

— Я клала тебя к себе на живот, и мы так спали часами, — рассказывает мама. — Было настолько жарко, что ни на что другое не хватало сил.