Вот вернутся к своим, там их товарищ Будённый указом и повенчает. Посмеются боевые товарищи, пожелают счастья, сдвинут жестяные кружки, а наутро оседлают коней и помчатся бить врагов Советской власти. И Ксанка с Яшкой вместе с ними, впереди них.
А всё это – земляника и солнце, и крымская пыль, и крымские горы, и ветер, и море, и камни, – останется здесь навсегда. Только Яшки здесь не будет, не будет Ксанки – молодых, глупых, влюблённых… счастливых.
– Пошли к кострам. Там весело. Не можешь ты вечность здесь сидеть, – беспокоится Яшка.
«А вот и могу», – хочет возразить Ксанка, но молчит.
– Ай-нэ, мро ило, не могу слушать море, рвётся душа цыгана на части. Отпустишь меня?
Ксанка вдруг понимает, что он тоже тоскует – по кусочку мирной жизни, случайно подаренной им среди войны. И глупая обида стихает, уступая место жалости и нежности.
– Иди, – отвечает Ксанка. – Я приду сама… попозже.
Миг – и Яшки уже рядом нет. Прокрался своим бесшумным лисьим шагом обратно в лагерь.
Ксанка сглатывает слюну. Есть хочется нестерпимо. Она зачёрпывает деревянной ложкой варево, подносит ко рту. И ей кажется, будто ветер доносит до неё тихий, необидный Яшкин смешок.
Глупый крымский ветер, переменчивый как вся здешняя природа, вечный как море под обрывом, надёжный, как камни. Хороший. Ничейный.
«Мой!» – решает для себя Ксанка.
Раз и навсегда решает – за двоих.
А потом заворачивается в платок и с миской в руке медленно идёт к горящим на берегу кострам.
