Две сестры, такие разные и в то же время похожие, от своей матери обе унаследовали красоту и страсть к авантюрам. Старшая пошла по стопам матери, выбрав яркую жизнь голливудской звезды, а младшая мечтает о небе и не представляет своей жизни без самолетов. До поры до времени она даже не подозревает, что летчик, которому она однажды спасла жизнь, станет ее судьбой.Сестрам придется многое преодолеть, испытать любовь и измену, безумную страсть и горечь потерь прежде, чем они обретут то, ради чего стоит жить, и найдут свое счастье.
Посвящается сотням женщин-летчиц из более чем полутора десятков стран, служивших во Вспомогательном Транспортном Авиаотряде с сентября 1939 по ноябрь 1945 года.
И вновь я посвящаю книгу Стиву. С неизменной любовью — прежде, ныне и навсегда.
Неужели сегодня ее шестидесятый день рождения, удивлялась Ева, виконтесса Поль-Себастьян де Лансель, одна из самых знатных дам провинции Шампань, ведь с самого утра она охвачена радостным возбуждением, столь же торжественным, как цветущий сад, овеваемый ветром под праздничными небесами?
Перед завтраком она, как и каждое утро, выскользнула из дома, чтобы взглянуть на виноградник, расположенный поблизости от Шато де Вальмон — родового гнезда Ланселей. Теплый апрель 1956 года вызвал необычайно бурный рост молодых побегов винограда. Повсюду в этой плодоносной стране от двухакровых виноградников крестьян до огромных владений производителей лучших марок шампанского, таких, как «Лансель», «Моэт и Шандон» и «Боллинже», распространилась весть об этом обильном росте, перекидываясь от одного зазеленевшего холма до другого.
Однако радость ее никак не связана с предвкушением большого урожая, думала Ева де Лансель, переодеваясь позже к праздничному обеду по случаю дня ее рождения. Урожай всегда сомнителен, и хорошая весна не гарантирует осеннего изобилия. Но сегодняшний день начинался в праздничной атмосфере, ведь вся семья собралась в замке.
Всего за минуту до полуночи ей было пятьдесят девять, а через минуту стало шестьдесят. Ну почему ей сегодня не пятьдесят девять плюс еще несколько часов, спрашивала себя Ева. Обязана ли она признавать, что ей шестьдесят, ведь применительно к ней это абсолютно бессмысленная цифра, пусть даже в глазах света это выглядит глупо? Что это? Может, это универсальная тайна всех тех, кто достигает шестидесяти? Вдруг ощущаешь себя… ну, допустим, тридцатидвухлетним? Или она по-прежнему чувствует себя еще моложе, скажем… как в двадцать пять? Да, пожалуй, как в двадцать пять — это вернее всего, решила Ева, смело глядя в зеркало на туалетном столике. Она быстро прикинула. Ей было двадцать пять, когда ее муж состоял первым секретарем французского посольства в Австралии. Тогда их старшей дочери Дельфине исполнилось три года, а младшей Фредди, нареченной при крещении Мари-Фредерик, — только полтора. Будь на то ее воля, с облегчением подумала Ева, она ни за что не повторила бы этот год, когда ей пришлось посвятить себя полностью материнским хлопотам.
Фредди и Дельфина, уже взрослые женщины с собственными детьми, сейчас были в Вальмоне. Они приехали в замок утром — Дельфина из Парижа, Фредди из Лос-Анджелеса — с мужьями, детьми, няньками и багажом: должно быть, только теперь они успели распаковать вещи. Зятья пообещали Еве поиграть с детьми в саду подольше, так что сейчас в замке из всей семьи были только дамы Лансель. Ева, ощутив импульсивное желание побыть со своими дочерьми, позвонила горничной — та появилась в дверях спальни.
— Жозет, будьте добры, попросите дочерей прийти ко мне в гостиную. И скажите Анри принести нам бокалы и шампанское. Разумеется, розовое, 1947 года.
Девочкам, конечно, не понять, что розовое шампанское того года — редчайшее искристое вино, когда-либо произведенное на земле. Но Ева была не расположена объяснять это дочерям. Праздничная трапеза должна была начаться раньше чем обычно, чтобы за столом могли сидеть ее внуки. Бокал шампанского теперь, в пять часов пополудни, придется весьма кстати. Лишь полчаса осталось до шумного возвращения в замок мужчин и мальчиков.
Ева накинула расширяющийся книзу халат с глубоким вырезом из розовой тафты особого оттенка — цвета перьев фламинго, отражавший косые лучи весеннего солнца, которые возвращали ее волосам редкий светлый тон, присущий им еще несколько лет назад.
Она… постарела. Не нужно стесняться этого неприятного, но неизбежного слова, подумала Ева. Она выглядит просто замечательно для своих лет, сохранив великолепную фигуру и исполненные благородства и грации движения женщины, юность которой прошла в последние годы эдвардианской эпохи, когда осанка значила не меньше, чем неоспоримая красота, хотя родители Евы осмотрительно не превозносили ее. Брови Евы высоко приподнялись, а губы изогнулись в полунасмешливой улыбке при воспоминании о давно ушедшей наивной невинности тех печально-сладких дней перед первой мировой войной.
Из гостиной послышался голос Дельфины:
— Мама?
— Входи, дорогая, — сказала Ева старшей дочери, поспешив выйти из спальни.
Дельфина в роскошном белом шелковом халате, заказанном, как и вся ее одежда, у Диора, проплыла через комнату и с облегчением опустилась в глубокое парчовое кресло.
— Как здесь чудесно, — почти жалобно вздохнула она.
— Ты выглядишь немного усталой, дорогая.
